Чтение онлайн

накидал в ясли сена. Потрепал меринка по холке.

– Ешь, наедайся, шельмец. Вот попадешь в колхоз...

Рыжко будто понял, обернулся к хозяину, горячими ноздрями дохнул на него и стал

собирать с плеча сенинки, дотягиваясь шершавыми губами до хозяйского уха.

– Эк ты, дурной, – ласково обругал меринка Егор и слегка толкнул ладонью в морду,

направляя её в ясли.

Морозный утренний ветерок дул в щелявое окошко. Егор поежился, взял горсть яровой

соломы, свил её жгутом и стал затыкать щель. «Заморозки уж начинаются, зима скоро на

двор придет», – подумал он. И вдруг ему стало страшно от мысли, что вот он, может быть,

последний раз затыкает щели в стене своего двора.

3

События повернулись круто. Харлам Леденцов болтал не зря. Первый раскат грома

грянул вскоре. Сельсоветский сторож принес Ефиму Марковичу повестку. Кожевник,

прочитав её, опустился на лавку.

– Там чего, Ефим? – высунула голову из своего угла за печью Платонида, почуяв

неладное.

– Добираются, – скорее поняла она по движению губ, чем расслышала. Мигом натянула

на себя одежду, выскочила из закутка. Увидела на столе казенную бумагу, потрогала её сухим

пальцем, требовательно сказала:

– Читай-ко.

Ефим вяло произнес:

– Чего читать-то... Налог...

– Сколько?

– А ежели и с меня и с тебя кожу содрать, то и тогда, вовсе сказать, не рассчитаться...

Платонида поджала губы, задумалась. Ефим одним глазом смотрел на её бледное

пергаментное лицо, ждал. И дождался. Платонида оттолкнула повестку, заговорила

отрывисто и повелительно.

– Вот что, Ефим, кожевню порушим. Сегодня же раздай все кожи мужикам. И

выделанные и сырые. Свои спрячем. Хлеб ночами вывезем к нашим в Бабурино, и в

Котловку, и куда ещё, след сообразить. Этого рохлю Егорка придется приструнить, пущай он

поймет, что его дорожка с нами... У него в межуголке да в подзорах1 можно кожи

прихранить... Я ни во что не вмешиваюсь, буду молиться. Со Христом да с богородицей

обойдется...

Она уже преобразилась, лицо стало благостным. Встала, перекрестилась на божницу,

заметила, что в лампадке масло на исходе, велела дочери подлить.

Ефим покорно выслушал все наставления, но в душе его не было уверенности в

благополучном исходе. Мятая бумажка на столе пугала его.

– Иди-ко, иди к Егору сперва. Делать надо, а не чесаться, – не удержалась Платонида

подбодрить зятя. Он, вздыхая, натянул пальто.

Ступив за порог Егоровой избы, Ефим Маркович застал Параню в слезах. Она заливала в

ушате кипятком капусту и всхлипывала. Егор крутил дратвы для подшивки валенок.

Кожевник присел к столу, не зная, начинать или нет свой разговор. Он хотел сначала

выяснить, какая ссора произошла между супругами. Но Егор молчал, углубленный в свое

занятие, а Параня стала поспешно вытирать лицо подолом фартука.

– Я к тебе, Егор Павлович, – начал Ефим.

Егор поднял голову, почуяв в таком начале разговора необычное.

– Хорошее мы с тобой дело завели – кожевню. И мужики довольны, и мы не в накладе.

Так ведь?

Ефим подождал ответа и, не дождавшись, сам подтвердил:

– Так. Большой доход иметь бы можно, раздуть бы нам кадило. Да не дают. Сегодня

повестку принесли. Хотят порушить нас. Раздеть собираются. Что, неуж нам самим класть

палец в рот? А, Егор?

Бережной продолжал сучить дратвы, бросая равнодушные взгляды на Ефима. На Ефимов

вопрос он ответил усмешкой.

– Ты чего ухмыляешься? – повысил голос кожевник. – Думаешь, твой палец уцелеет? Как

бы не так. Мы нынче с тобой одним миром мазаны, Егор. Вместе нам и думать надо, как

быть.

Он замолк, уставился на Егора белесыми неподвижными глазами. Бережной молчал.

Тогда кожевник придвинулся к Егору по лавке, заговорил глухо:

– Придется нам пока разворошить кожевню, Егор. Поделим доходы по-божески. А добро

надо на время припрятать. У тебя межуголок удобный, туда спустим, затрусим мусорном,

лешему не догадаться. В иодзорах место неплохое. Ты к ночи подготовь всё, а стемнеет,

улягутся соседи, мы и сварганим...

Параня давно перестала всхлипывать, слушала со страхом и любопытством. Даже забыла

и про капусту. А Егор усердно водил ладонью по колену, закручивая дратву. И казалось, он

даже не слушает собеседника. Ефим Маркович разозлился. Белёсые глаза его, устремленные

на Бережного, вспыхнули недобрым синим огнем. Но он сдержался, притушил глаза, сказал

мягко и даже просительно:

– Не подведи, Егор Павлович. Вместе нам с тобой горе горевать.

Бережной неторопливо заделал конец готовой дратвы, аккуратно повесил её на спинку

стула, свернул узлом горсть льна, из которой брал пряди.

– Горевать-то вместе, – сказал он раздумчиво. – Только не было бы худа, Ефим Маркович,

от такого дела. Веревочка вьется, а конец ей бывает. Не лучше ли вовремя остановиться? Я,

вишь, надумал в колхоз вступать...

Последние слова он произнес, как кувалдой ударил. Параня взвыла и сквозь плач стала

жаловаться Ефиму Марковичу:

– Ты подумай-ко, чего ему в голову взбрело! Всё отдать, не знаешь за что, чужим людям.

Ломай гриву на какого-то голопузого председателя, чтоб ему пусто было... Ты уговорил бы

1 Межуголок – пространство, образованное стыком зауголков двух изб, построенных рядом; подзор – дощатые

резные набойки от края ската крыши к стене избы.

его, Ефимушко...

Ефим Маркович терпеливо ждал, когда она кончит. Она выкричалась вся, остановилась,

размазывая слезы по щекам подолом передника.

– Успокойся, Парасковья. Слезами да криком делу не поможешь. Надо подумать да

раскумекать. Может, Егор, вовсе сказать, и дельное замыслил. Бывает, что клин клином