Чтение онлайн

страстотерпца и заступника...

Анфиса мало-помалу успокоилась, присела на струганую лавку, приняла из

Платонидиных рук чашку с дымящимся чаем, с хрустом откусила частыми зубками сахару от

большой голубоватой глыбы. Беседа потекла ровно, благостно, с приятностью. Платонида,

наконец, уразумела, зачем пожаловала нежданная гостья. Анфиса хотела, чтобы «праведная

заступница» стала преградой между Харламом и Параней. Что тот, пользуясь отъездом Егора

в лес, постукивал иногда в Паранино окошко, и после этого негромко звякала щеколда, – это

не было для Платониды тайной. Но какого дьявола понадобилось Анфисе встревать тут?

Платонида не сомневалась, что со временем всё раскроется и станет явным, потому ни о чём

не расспрашивала, а только поддакивала и непрестанно сыпала божественными словами. Она

не скупилась на обещания молиться и просить божьей помощи и вразумления. А сама в душе

ликовала: отольются волку овечьи слезки! Уж она сумеет использовать Анфису так, чтобы

испытал председатель на собственной шкуре плату за реквизицию кож и предание суду

Ефима Марковича, страдающего ныне где-то на дальних лесозаготовках.

По мере того, как Анфиса постепенно раскрывала себя, Платонида становилась всё

холоднее и суровее, медвяность в голосе давно исчезла, он стал глухим и жестким.

– Грешна ты, баба, шибко грешна. Много тебе надо, чтобы смилостивить спаса. Надейся

на него и будь послушной. Только тем искупишь грех, – напутствовала она, выпроваживая

гостью. А та, помявшись, вытащила из-под шубейки сверток в ситцевом платке и неуверенно

протянула его. Хозяйка нахмурилась, убрала руки за спину.

– Недостойно соблазнять меня земной суетой, – прошипела она. – Богу принесла, богови

и отдай.

Но видя, что Анфиса в замешательстве готова сунуть сверток обратно под шубейку,

Платонида повела бровью в угол горницы: там, мол, оставь. Помешкала и для пущей ясности

указала рукой. Председательша сунула узелок в угол, торопливо раскланялась и выбежала из

горницы. Заперев дверь, Платонида с любопытством развязала узелок. Под платком оказался

горшок с маслом. Хозяйка скривила губы.

– Не велико приношение. Ну да ладно, и то добро, что масло-то не простое,

председательшино...

2

Харлам Леденцов несколько зим подряд не ездил на лесозаготовки. То прикидывался

больным и ухитрялся получить форменную справку о болезни со штампом акушерского

пункта, которая почему-то удовлетворяла вербовщиков леспромхоза, то нанимался ночным

сторожем на кирпичный завод Коопералеса, где под перекошенными соломенными навесами

давно уж не было ни единого кирпича, то с осени брался крутить сепаратор на маслобойке, а

лишь закончится вербовка сезонников в лес, благодарил девчат за вкусные сливки и уходил

шататься неведомо где. Колхозники не раз в один голос на собраниях корили бродягу-

псаломщика бездельем, величали его злостным дезертиром. А с него, как с гуся вода.

Похохатывает, играя бабочкой усов. Люди удивлялись, чем он живет: всегда сытый, форсисто

одетый и, почитай, каждый день хмельной. Одни догадывались, что продает купчихино

тайное наследство. Другие многозначительно произносили: «Баб-то мало ли...». Третьи

намекали, что случается иное и плохо лежит. Поди разберись!..

А правда в том, что от купчихи Волчанкиной у псаломщика в самом деле кое-что

осталось. Да о пропитанье у Харлама и тревоги не было, ибо в Сосновке, в Лунданге, в

Паршивом починке и во многих других деревнях Харлам находил теплые ночевки с оладьями

под ярую брагу, с груздями да рыжиками под зелено вино, с пышными ватрушками под

наливочку. А о том, что плохо лежит, сказать нечего – не пойман не вор. Так и жил Харлам:

легко, весело и беззаботно. Дома ночевал редко, а когда ночевал, трещали рамы, летели на

пол чашки и ложки, поутру Харламова жена приходила к соседям вся изукрашенная

синяками.

У Платониды ухо чуткое: вечерний стук в соседское окно не ускользнул от её внимания.

Для зоркого глаза и темнота не помеха: разглядела Платонида, кто шмыгнул возле поленницы

на крыльцо. Звякнула щеколда, плохо смазанные дверные крюки скрежетнули, и, переждав

немного, Платонида закуталась в черную свою накидку, взяла глиняный кувшинчик и,

вздыхая да крестясь, отправилась к соседке. Переступив порог, она истово помолилась на

образа и, будто только тут увидела псаломщика, сделала удивленное лицо.

– Харлам Мефодьевич, ты-то тут как?

Леденцов в усмешке шевельнул бабочкой усов.

– Вилы, вишь ты, матушка, у Парасковьи сломались, нечем утром трясеницы1 коровам

натрясти. Так позвала меня.

Параня, сперва растерявшаяся, покрасневшая, обрадовалась Харламовой находчивости,

подхватила:

– Чистое горе без вил... Руками много ли натрясешь... А кого позвать поправить вилы?

Мужики все в лесу...

Платониде хочется уязвить соседку, но она сдерживается, согласно кивает головой,

протягивает Паране свой кувшинчик.

– Дрожжей плесни-ко мне, Паранюшка. Квашню творить собралась, а дрожжей и нет.

Думаю, схожу к соседке, она запаслива. Не ведала, что помешаю... вилы чинить.

Когда Параня спустилась в голбец за дрожжами, Платонида прищурилась на Харлама.

– Уж ты и блудодей! Нет на тебя хороших вил у мужиков.

– Плохие у мужиков вилы, в том и горе... – бабочка усов псаломщика вновь

затрепыхалась.

Получив кувшин и прощаясь, Платонида смиренным голосом пропела Харламу:

– Починишь вилы, так ко мне зайди Харламушко. По божьему делу поговорить надо.

3

– Вас ис дас, майн мутер? Зачем звала?

– Ну тебя к лешему, немтяк. Не марай ты язык этой поганой говорей...

От псаломщикова хохота задрожали рамы.