Чтение онлайн

— Так значит, нож — твоя работа?

— Моя. И это я тогда столкнула тебя с твоей плоскодонки, когда ты, пьяный, как свинья, решил пойти проверить, хорошо ли привязана лодка. Ветреный вечер, зима, и я думала, что течение и ледяная вода быстро тебя прикончат. Но тебе было только шестьдесят, и ты был еще крепким и держался за камень, пока тебе не пришли на помощь.

— На этот раз тебе наконец удалось! — сказал Огюст.

— Да, но пришлось потрудиться. Была хорошая погода, когда вы отчалили. У вас были все шансы добраться до Менкье целыми и невредимыми. Труднее всего было сдвинуть грозу к западу, чтобы она вас настигла со стороны Соваж. Ты представить себе не можешь, как же трудно поднять ветер, чтобы отогнать к Джерси тучи, идущие к Канкалю! Я из сил выбилась. Наконец гроза вас настигла, когда вы подходили к Арданту. Я эти места знаю. Там есть подводные камни, не дающие спуску рассеянным морякам. Дальше было легче. Ле Туэ мне помог, он ведь не такой хороший лоцман, как его отец. Этот придурок погнал свою «Фин-Фэс» прямо на подводные камни, куда я и хотела. От удара тебя выбросило в воду. Потом я сделала все так, чтобы ты не мучился. Ты убился, но ничего не почувствовал.

— Но почему ты так упорно меня преследовала все эти годы?

— Потому что скучала по тебе, — сказала она.

По объявлению в газете Сильвэн нашел эту меблированную комнату на улице Верней, где теперь встречается с Дианой Ларшан. Комнату, сдаваемую на месяц в особняке XVII века, отремонтированного, «как было», по выражению торговцев стенами, то есть с сохранением источенных временем опор, нарочито торчащих из свежей штукатурки с самого подъезда. Проезжие американцы, помешанные на старине, кажется, такое обожают. Впрочем, все обитатели этого дома здесь словно проездом: холостяки в бегах, кругосветные путешественники на привале, фотографы, журналисты, манекенщицы и манекенщики родом из Амстердама или Сиднея — целая богема jet set [5] на жалованье, делящая между собой четыре этажа, разделенные на временные конуры и полулюксы, в трех шагах от Сен-Жермен-де-Пре. Плата за жилье невысока, но и само место лучшего не стоит, несмотря на роскошный вид, медные ручки на входных дверях, застекленные двери и широкие почтовые ящики, выстроившиеся под сводом. «Однокомнатный номер», обозначенный так в объявлении, — всего лишь крошечная спаленка на четвертом этаже, с окном, выходящим на тесный двор, занятый деревом, сильно обросшим плющом. Всю комнату занимает двуспальная кровать под покрывалом в цветочек, платяной шкаф из выбеленного дерева, стол, стул, низкое кресло, обтянутое гранатовым бархатом, лопающимся на подлокотниках. На белой стене перед кроватью — мрачная зеленоватая литография с видом Парижа, с подписью Бернара Бюффе, — само олицетворение тоски. В глубине комнаты, в небольшом пространстве во всю ее ширину, теснятся умывальник, сидячая ванна-душ и унитаз, ко всему этому добавлена кухонька, сведенная до минима-миниморума: электроплитка на доске, под которой прячется карликовый холодильник. Все это скрывается пластиковой двустворчатой ширмой, сворачивающейся гармошкой.

Четыре часа дня, и Шевире, приехавший первым, настежь распахнул окно, пытаясь развеять запах затхлости и заброшенности, которым пропитана комната. Он повесил пиджак на спинку стула и, сидя на кровати, делает пометки в досье, которое принес в своей кожаной папке, чтобы дать понять Диане Ларшан, что не собирается попусту терять время, поджидая ее в этом месте, где находится по ее принуждению.

Так уж ли по принуждению? Это очень неприятный вопрос, который он задает себе уже три недели. Действительно, как может человек его возраста, его положения дать себя к чему-то принудить такой маленькой засранке? Ответ неясен.

Конечно, он до смерти боится шантажа с ее стороны. Да, он опасается, что, если он твердо пошлет ее подальше, как ему часто хочется сделать, как ему и следовало бы сделать, она приведет свои угрозы в исполнение и учинит скандал, открыв своим родителям и Каролине, что произошло на улице Бак. Естественно, на свой лад. Он не сомневается, что этот дьяволенок представит факты в самом невыгодном для него свете: озабоченный мужчина (он) воспользовался отсутствием жены, задержавшейся в клинике после родов, чтобы надругаться однажды ночью над невинной девочкой, разволновавшейся от кошмара и пришедшей просить у него утешения, наивно думая, что обращается к честному папаше. И кто эта девочка, которую совратил этот неудачник? Дочь его злейшего врага, соперника на посту заместителя директора кабинета министра, а позже, кто знает, на посту управляющего Французским Банком. Сексуальный маньяк, да еще и дурак — вот как он будет выглядеть!

Его не меньше беспокоит и жена, Каролина, чей темперамент может вызвать самую жуткую реакцию. А что сделает Каролина, если узнает правду? Шевире даже не хочет воображать череду катастроф, которые обрушатся от откровения этой дряни Дианы.

Между ним и Каролиной отношения уже натянулись. То, что произошло, например, вчера вечером, тревожит, и он беспрестанно думал об этом целый день. В кои-то веки он рано вернулся из Берси, и Каролина выразила желание пойти поужинать в городе, одним, как они делали в начале их семейной жизни. Правда, что теперь они редко оставались одни. Они часто бывали в гостях и принимали у себя, по большей части давая положенные по штату ужины, которые наверняка ей обрыдли. Сильвэн, чтобы доставить ей удовольствие, заказал столик в «Рекамье». Перед уходом они поднялись на половину детей, которые, как каждый вечер, изводили Фафу, чтобы, как только возможно, оттянуть укладывание спать. Малышка Стефания, редко видевшая отца на неделе, бросилась ему на шею и потребовала, чтобы он отнес ее в кровать, что Сильвэн и сделал. Затем они ушли пешком, он и Каролина, фланируя по теплым улицам парижской весны, растроганные нежным воздухом, клубами ароматов сирени и жасмина, долетавшими из потайных садов на улице Бабилон.

Терраса ресторана, протянувшегося до самого конца тупика, была заполнена ужинающими, и, пока метрдотель вел их к столику, Сильвэн по дороге ответил на несколько рукопожатий. Он был довольно горд впечатлением, которое производила Каролина, особенно красивая в этот вечер. Мужчины провожали ее глазами, вдруг замечтавшись, а женщины окружали оборонительным вниманием, нескромными взглядами, быстрыми и оценивающими, за секунду разглядывая с головы до ног миловидную блондинку, которую, держа за руку, вел за собой между столиками мужчина.

Сильвэн заказал шампанского. Он был рад этому импровизированному ужину и ликованию Каролины, уже погрузившейся в изучение меню. Ему нравилось видеть ее такой, охваченной вожделением, внимательной к составу своего пира, колеблющейся между искусами, предложенными меню, где каждое блюдо заставляло ее мурлыкать от желания. Это чревоугодие, праздник вкусовых сосочков, внимательный и утонченный поиск сочетания вкусов были мощными узами, соединившими их с первых встреч. Иногда они на этом играли, когда каждый знал, что может зажечь другого, чтобы у того слюнки потекли от одного словесного упоминания о закуске, оно возбуждало, как любовные речи. У Каролины было исключительно вкусовое воображение.

Ужин был великолепен, от закуски в виде салата из трюфелей, вымоченных в хересе, до нежного клубничного пирога на десерт, включая необыкновенное рагу из утки по-руански, свежезадушенной [6] , поджаренной, политой изысканным шампанским, приправленной грибами и золотистым обжаренным луком, тающим во рту, залитым соусом, где сочетались волшебные оттенки тимьяна, иссопа, душицы и чабера. Сильвэн был счастлив. Он чувствовал себя легким, веселым, уверенным, в состоянии блаженства, которому, возможно, помогала властная бархатистость бутылки Романе-Сен-Виван, слившаяся с изящным духом шампанского. Забыта Диана Ларшан, ее шантаж и ее капризы! Забыты мучения, доставленные ему этой ужасной девчонкой! Незаметными, но точными движениями он гладил пальцами руку Каролины, лежавшую на скатерти. Он наконец снова обрел свою Каролину, делавшую его таким счастливым с момента их встречи на конезаводе в Пэне четырнадцать лет назад. Уже так давно? Но прошедшие годы, рожденные дети прошли для Каролины почти бесследно, или же он ничего не заметил. В этот вечер в белом платье, почти флюоресцирующем в свете ламп, отчего ее глаза, лицо, волосы становились еще теплее, она казалась ему еще красивее, еще желаннее, чем в тот далекий осенний день, когда он решил, что она нужна ему на всю жизнь. Она приобрела большую уверенность, веселость, и Сильвэн не помнил того, чтобы ему хоть на миг стало с ней скучно за все эти годы. Он смотрел, как она, с порозовевшими от бургундского щеками, поднимает бокал, словно просит, глядя на него, неслышный тост. Ее глаза сияли, смеялись, Сильвэну вдруг пришла в голову нелепая идея: он не знает ее, он только что встретил эту очень красивую молодую женщину, и она ему бесконечно нравится, а у него в запасе только этот ужин, чтобы ее очаровать. Жар вина возбуждал и его, пробуждая в нем болтливость. Он заговорил с ней не о ней и не о себе, а о Жюльетте Рекамье, чей изящный бюст находился над баром ресторана, носившего ее имя. Жюльетта была так красива и так жива, сказал он, что все мужчины, которых она встречала, сходили с ума от любви к ней. Все. Принцы, послы, министры, писатели, старики и юнцы, которым она годилась в матери. Сильвэн воодушевлялся, описывая молодую женщину, жившую когда-то здесь, уточнил он, расставив руки, чтобы объять весь ресторан и террасу.

— Прямо здесь, где мы сейчас. В старинном аббатстве, которое потом разрушили. Она держала там салон, и у нее стремились бывать, даже когда она была уже немолода, но сохранила свое обаяние. Вот сюда, Каролина, каждый день в конце своей жизни приходил к ней Шатобриан, бывший когда-то ее любовником, которого она любила больше всех… Сюда, Каролина, прямо сюда, на второй этаж…

И Сильвэн поднял руку, чтобы показать их гостиную, которую словно видел на самом деле, несмотря на построенный на ее месте дом.

— Под конец Жюльетта ослепла, но голос Рене был ее вечерней и ежедневной радостью. Этот голос не постарел, а Рене был очень болтлив. Жюльетта слушала его и вновь обретала в этом голосе, не видя лица, тридцатитрехлетнего мужчину, обворожившего ее у мамаши де Сталь, когда она была еще девушкой, в эпоху Консульства. Она не видела всего остального — лысеющего старика с брюшком, бретонца с кирпичным цветом лица, мучимого подагрой, которую он заработал за целую жизнь кутежей, между своими путешествиями, книгами, женщинами и посольствами. Она не видела, что не осталось ничего от пышной шевелюры, которую он некогда ерошил нетерпеливой рукой, что теперь он с трудом засовывает свои три подбородка в высокий накрахмаленный воротничок. Она не видела, с каким трудом он тащится от кресла к креслу, становясь с каждым днем все боле парализованным. Она теперь слушала только звук, музыку этого горячо любимого голоса, даже не обращая внимания на слова. Рене говорил только о себе, о том, что написал накануне, что напишет завтра, о своей жене, с которой ему скучно, о своей бессоннице, одышке, о своем колене, причиняющем ему страдания, о своих нервных расстройствах. Жюльетта слушала голос и улыбалась, замкнувшись в своем защитном мраке, мечтая, уносясь в прошлое.

А Каролина слушала Сильвэна. Он говорил, что он тоже влюбился в прекрасную Жюльетту, открыв ее для себя в «Загробных записках», ставших его настольной книгой. Жюльетта всегда одевалась в белое, как сегодня вечером она, Каролина. Сильвэн даже обратил ее внимание на то, что многие из присутствующих женщин в ресторане тоже надели в этот вечер белые платья, словно договорились между собой напоминать Жюльетту из аббатства в Буа.

Каролина не читала «Замогильных записок». Только маленькие отрывочки в школе. Известная глава о Комбуре [7] , которая есть во всех школьных учебниках. Она припоминала историю о печальных детях в мрачном бретонском замке, где воет ветер, с убийственными взрослыми: благочестивой и тающей на глазах матерью; отцом, встающим в четыре часа утра, а по вечерам стреляющим со стены из ружья по совам и изображающим привидение в халате, ходя по огромной, плохо освещенной гостиной, пугая детей. «И все это, — добавляла Каролина, — изломанное в учебнике французского языка, изрезанное неуместными, якобы объяснительными сносками, будто все дети, что читают этот совершенно простои текст, умственно отсталые. Или будто славные профессора, делавшие сноски, поклялись раз и навсегда отбить у них охоту когда-нибудь продолжить чтение Шатобриана!»