Чтение онлайн

В тот вечер женщины организовали тайное общество, «Актрисы против Дюма!». По их скромным подсчетам, не менее двадцати подруг жаждали вступить в подобное общество.

И планы у них были самые воинственные.

На той же неделе в первом антракте премьеры «Генрих Третий», убедившись, что и этот спектакль идет блистательно, Александр Дюма вышел из театра и пошел по узкой улочке в направлении доме, где проживала актриса Луиза Депрео.

Был прекрасный вечер. Тихий и теплый.

В руке Дюма держал букет цветов, под мышкой длинную шпагу, подаренную ему в честь блистательной премьеры. Естественно, он не пристегивал шпагу к поясу. Его просто могли поднять на смех. Все-таки девятнадцатый век на дворе. Какой разумный человек станет разгуливать по Парижу со шпагой на боку. Те романтические времена давным-давно прошли.

Неожиданно перед самым его носом опять возник бродяга. Будто из-под булыжников мостовой вырос.

— Если дорога жизнь, топай за мной! — нагло прорычал Маркель. Разумеется, это был он. Кто еще-то!

— Не имею чести вас знать! — вспылил Александр.

Тон бродяги и весь его облик никак не соответствовали правилам приличия. Кроме того, изо рта его опять за версту несло дикой смесью чеснока и лука, что в кругах, в которых вращался Дюма, уже само по себе являлось оскорблением и вызовом окружающим.

— Пожалеешь, пустой писака! — взревел Маркель.

Он зарычал, как разъяренный бык перед красным плащом и тут же цепко ухватил Александра за руку.

Это было уже слишком! Чтоб какой-то грязный бродяга хватал его за руку!? Его, автора самых популярных пьес, написавшего десятки романов, которыми зачитывалась вся Франция!? Его, перед которым склоняли головы принцы и маркизы, а принцессы всех мастей дарили благосклонными улыбками, (и не только улыбками!), Его, которому…

Впрочем, перечислением всех его заслуг и достоинств можно занять не одну страницу. Оставим это газетчикам.

Александр вырвал свою руку из лап «быка»-бродяги и так сильно оттолкнул от себя, что тот отлетел к стене дома, ударился об нее спиной и замер в оцепенении.

— Ах, вот ты ка-ак! — прорычал Маркель, явно не ожидавший такого яростного и мощного отпора.

Александр Дюма выхватил из-под мышки шпагу, вынул ее из ножен и, с намерением приставить ее к горлу бродяги, двинулся на «быка». Чтоб тот на коленях запросил пощады! На коленях!!!

Александр совершенно забыл, что шпага театральная, бутафорская, деревянная и не сможет причинить бродяге сколько-нибудь серьезного ущерба. У него давно уже все в голове перемешалось. Театр и жизнь, фантазии и реальность.

Маркель в свою очередь не стал дожидаться нападения, оттолкнулся от стены и, рыча, двинулся на Дюма. Александру не оставалось ничего другого! Он отбросил букет в сторону, схватил шпагу обеими руками и, что есть силы, треснул наступавшего бродягу прямо по голове! Шпага переломилась пополам!

Неизвестно, чем бы закончился этот поединок, но тут на счастье, одновременно со всех сторон распахнулись окна вторых этажей. На улицу понеслись вопли разбуженных обывателей:

— Мерзавцы! Негодяи!

— Господи! Дайте хоть чуточку поспать, умоляю!!!

— Немедленно прекратите! Вызовите жандармов!

Большинство жителей тихой улочки были в ярости и гневе. Из окон полетели остатки ужинов и уж вовсе самые неподходящие для метания предметы. На голову Маркеля вылилось целое ведро воды. С противоположной стороны полетел даже чей-то ночной горшок. К сожалению, он не достиг цели, пролетел мимо и, ударившись о мостовую, раскололся на мелкие части.

Бродяга-провинциал, явно непривыкший к подобной реакции столичных жителей, схватился за голову и, втянув голову в плечи, поспешно ретировался.

Александр Дюма, не обращая внимания на возмущенные вопли, торжественно раскланялся во все стороны, поднял с мостовой оброненный им букет и, вставив в ножны остаток шпаги, достойной походкой продолжил свой путь.

Правда, и он аплодисментов в свой адрес не слышал. В спину ему неслись те же угрозы и проклятия, что в адрес бродяги.

Через полчаса на пороге квартиры актрисы мадемуазель Марс Александр и думать забыл о каком-то бродяге.

Впрочем, в объятиях такой красавицы, каковой являлась несравненная мадемуазель Марс, любой забудет не только какого-то ничтожного бродягу, но и, наверняка, свое собственное имя. Потому неудивительно, что Александр совершенно забыл, поначалу он направлялся к актрисе Луизе Депрео. Просто, выходя из темного переулка, свернул не направо, как следовало, а налево.

Но теперь это уже не имело значения.

Премьера пьесы Александра Дюма «Генрих Третий», как, впрочем, и все предыдущие его пьесы, поразила Париж. Легкость в обращении с «историческим материалом», искрометный юмор и неистовый темперамент подкупали даже самых искушенных зрителей.

Такого, блистающего драгоценностями партера, Комеди-Франсез еще не видела. Принцы, принцессы, дамы полусвета, писатели, художники. В одной из лож были замечены даже Беранже и Гюго. Что удивительно. Ведь всем известно, писатели не читают чужих книг, художники не смотрят картин своих коллег, а чтоб затащить драматурга на премьеру своего товарища по перу, нужно приложить недюжинные усилия.

Во втором антракте издатель Жирардэн и теперь уже бывший, (экс, так сказать!), соавтор Александра Дюма, Огюст Маке оказались стоящими рядом в центре вестибюля.

— Замечательный вечер! — с довольной улыбкой заметил Жирардэн, имея ввиду премьеру спектакля.

— Знаменательный день! — громко сказал Огюст Маке. Он явно имел в виду нечто совершенно иное.

В ответ на удивленно поднятые брови издателя, он с самодовольной улыбкой снисходительно пояснил:

— Знаменательный день для меня! Отныне я работаю только на себя самого. С Дюма покончено.

— Думаю, это не слишком сильно огорчит Александра.

— Мне больше нет дела до какого-то Дюма! — раздраженно бросил Огюст. — Скоро Парижу явится новый великий писатель, Огюст Маке! Запомните этот день.

— Стало быть, с литературной поденщиной покончено? — едва заметно улыбнувшись, спросил Жирардэн.

Но Огюст Маке едва ли услышал. Он уже явно примерял на себя манеры и повадки «великого писателя». Надменным и слегка презрительным взглядом окидывал театральную публику.

— Маке умер! Да здравствует Маке! — громко и даже как-то торжественно провозгласил Огюст Маке.

Гуляющие по вестибюлю недоуменно оглядывались на него. Но Маке этого не замечал. Был выше недоуменных взглядов. В буквальном смысле, бегал глазами поверх голов, будто рассеянно кого-то искал.