Чтение онлайн

Вот так, мою родную Клео поместили в холодную хромированную клетку. Это было ужасно. К ней были подсоединены провода и трубки, она была так слаба, что даже не могла посмотреть на меня, от чего мне всю душу выворачивало наизнанку. Я попытался протиснуть свое тощее тело в клетку, чтобы посидеть с Клео, но клетка стояла как-то слишком неудобно, не было шансов пробраться внутрь. Мне пришлось наклониться и приблизить свое лицо к ней, несмотря на то, что она не могла двигаться. И я стал говорить, как ею горжусь и что мы вместе победим в этом бою. Я не переставая твердил ей, что мы победим, что все будет хорошо. Вытирая засохшую кровь с ее хорошенькой бело-коричневой мордочки, я снова и снова повторял, что как только она поправится, мы все вместе поедем в долгое чудесное путешествие. Но она только скулила, плакала и издавала звуки, совсем не характерные для моей сильной Клео Монстр. Далее вспоминать об этом больно.

Мне пришлось ненадолго уехать из больницы. Эта фашистка меня вынудила. Надеюсь, сейчас эта вонючая тварь получила по заслугам. Надеюсь, какая-нибудь бешеная псина давно разодрала ее на куски. Я решил приехать на следующий день, когда там будет доктор Вол, от которой я узнаю о состоянии моей Клео в подробностях. Она была в двадцать раз умнее того так называемого доктора. Впрочем, уехал я не сразу. Еще немного посидел в машине на стоянке, плача и проклиная все на свете.

На следующее утро я первым делом помчался обратно. Доктор Вол была на месте, она отвела меня к Клео. Та была еще очень слаба и несчастна, до сих пор описывалась с ног до головы, но выглядела уже немного лучше. По крайней мере, мне так показалось. Пока я стоял, глядя на свою собаку, доктор Вол держала руку на моей спине. Потом сказала, что у Клео, скорее всего, рак желудка, но до результатов анализов, которые должны прийти только на следующий день, она не берется утверждать с уверенностью. Можете себе представить? Рак желудка. Да вы издеваетесь надо мной! Естественно, она мне сообщила, что если у Клео действительно рак, они ничем не смогут помочь. Выходило совсем паршиво. Я тут же решил забрать Клео из больницы домой. Если уж ей суждено умереть, пусть уж она, по крайней мере, умрет дома, в своей постели, а не в какой-то промозглой ветеринарной лечебнице, где все чужое и страшное. Во всяком случае, окажись я в подобной ситуации, ничего другого бы не пожелал. Доктор Вол была слишком добра, чтобы помешать мне исполнить задуманное, она помогла отстегнуть провода и трубки от Клео, при этом даже не шевельнувшейся.

Я отнес Клео в машину, а доктор Вол провожала нас. На мне была синяя куртка-пилотка, и, пока я ее нес, Клео ее всю описала. Пятна остались на куртке до сих пор. Я ее после этого не стирал.

— Надеюсь, вы оба знаете, что очень мужественны, — неожиданно для меня сказала доктор Вол.

— Да уж, секрет мужества в том, чтобы не показывать никому, что ты до смерти напуган, — ответил я, утирая сопли с лица. Жаль, что у меня не было шанса ее отблагодарить. Слишком я был тогда расстроен. В других обстоятельствах я благодарил бы ее до посинения.

Потом мы с Клео уехали. Я почувствовал себя в безопасности, только когда оказался на Шестьдесят восьмой аллее и занес Клео в квартиру. Все вонючие соседи так и повысунулись из окон поглазеть, что происходит — козлы любопытные, да плевать я на них хотел. Меня волновало только одно — устроить Клео поудобней. Положив ее на ее любимое одеяло, я сел рядом. Говорил ей, что согласился бы сражаться до последней капли крови, только бы увидеть, что она преодолела это суровое испытание, и, что как только она придет в себя, мы вместе, как в детстве, поедем в Мэн и будем на завтрак делить яичницу с беконом. Но это было совершенно бесполезно. Клео лежала на подстилке, дышала как Джейсон [4] и глядела на меня своими большими грустными карими глазами. Ее всю трясло, что меня реально пугало. Печальней всего было то, что она была умной собакой. По-моему, не столь страшно видеть, как болеют и умирают глупые люди или животные, но когда умирает кто-то заведомо осознающий,что с ним происходит — вот тогда это действительно больно наблюдать. Чуть позже в тот же вечер, около десяти, когда мы сидели над ней с мамой — к сожалению, и начались предсмертные мучения Клео. Не буду морочить вам голову — я точно не знаю, что произошло, даже не хочется об этом вспоминать, но внезапно Клео попыталась вроде вскочить и подойти ко мне, и тут вдруг, откуда ни возьмись, из нутра ее вырвался ужасный глубокий стон и она начала изрыгатьогромные сгустки темно-красной крови. Вы даже вообразить не можете, насколько чудовищно это выглядело. Даже при желании я не мог бы передать это словами. Я вскакиваю и подхватываю ее на руки, а кровь все хлещет из ее рта на ее лапы, на мою куртку и джинсы. Господи, как же это было ужасно. Нам опять пришлось мчаться во весь опор обратно на Лонг-Айленд, но уже в другую ветлечебницу, в вонючем округе Нэссью. Удивительно еще, как она продержалась всю дорогу. Удивительно, как она продержалась, пока все эти ничего не понимающие сукины дети подключали ее к необходимым аппаратам и всяким штуковинам. Провалиться бы к черту всему тому, что там происходило и вообще всей этой долбанной ситуации, а толстой скотине, дежурившей в тот вечер, в особенности. Хотите верьте, хотите нет, но она была еще в десять раз хуже, чем прошлый так называемый доктор. Это было уже просто абсолютное зло в человеческом облике. Она даже начала орать на нас с мамой за то, что мы себя вели, как умалишенные. Мне показалось, что так же грубо она обращалась и с Клео, когда подсоединяла ее к проводам. Мне хотелось просто пришибить ее на месте, хоть я и законопослушный. Не знаю, как ее звали, но кем бы она ни была, она того заслуживала. Надеюсь, дамочка, вы слышите мои громкие проклятья. Это вамследовало бы заболеть раком желудка. Это васследовало бы таскать из одной больницы в другую и запирать в клетках. Надеюсь, сейчас вы где-нибудь благополучно загниваете, недоделанный кусок дерьма.

Ладно, ближе к делу, мама, как и в прошлый раз, поехала домой, а я остался один в приемной. Помню, как убивался там, думал, точно, удар себе заработаю и умру. Да я почти что желалсмерти. Немного спустя до меня начали доноситься стоны и визг Клео из палаты. Мы с ней плакали одновременно. Я стал колотить кулаком по стене, как бы давая ей знать, что я рядом, что все слышу, но не думаю, что это сработало. Только привлекло внимание всех, кто ожидал в приемной. Они смотрели на меня как на полоумного, кем я, собственно, и был. Наверное, именно тогда я пришел к мысли покончить со страданиями Монстра. Не хочу об этом думать, но такое я принял решение, хотя до результатов анализов оставалась еще целая ночь. Мистер Тимминг тоже может катиться куда подальше. Со своим нездоровым чувством юмора. Но решение, несмотря на все это, было мной принято, и после того, как я сообщил о нем докторам, они пропустили меня к Клео.

В ее палате было невыносимо холодно, Клео лежала на хромированном столе, завернутая в светло-голубое покрывало. Я еле дышал и еле сдерживал дрожь в руках и, подходя к ней, попытался сдержать слезы, но не получилось. Помню, как наклонился к ней и мы вместе заплакали. Она плакала, я плакал — мы оба плакали. Я говорил, что мне невыносимо так с ней поступать, но мне кажется, я поступаю правильно, потому что, ради всего святого, хочу положить конец ее страданиям и ее борьбе. Она не заслуживала подобной несправедливости. Я твердил ей, как благодарен за ее дружбу и преданность в течение стольких лет, как признателен за те годы, когда мы росли вместе. Сказал, что мне ужасно жаль, что из-за генетики или Бог знает чего еще, собаки стареют быстрее людей, сказал, что будь моя воля — я бы вмиг поменялся с ней местами — я и правда бы так сделал. Сказал, что в один прекрасный день мы обязательновстретимся. Что однажды где-нибудь далеко от этих проводов и хромированного стола наши с ней пути пересекутся снова, и она будет гонять белок по большому зеленому полю, мельтешить своим хвостиком и опять чувствовать себя счастливой. Сказал, что никогда ее не забуду. А Клео могла лишь смотреть на меня своими большими карими глазами и плакать. Господи, она была так беспомощна и так несчастна.

Об остальном умолчу. Упомяну только, что после того, как ветеринар сделал последний укол, Монстр отошла, во что мне до сих пор не верится. Ветеринар, не помню, как его звали, передал мне ошейник, я положил его в карман. Высказав мне свои соболезнования, он вышел из комнаты. У меня никак не получалось опустить закостеневшие веки Клео Монстра, после того, как она умерла. Она застыла глядящей прямо перед собой.

После того вечера я почти не вылезал из квартиры. Дни и ночи торчал дома, не хотел ни пальцем шевельнуть, ни с кем-либо разговаривать. Я бросил институт и месяцами просиживал в своей комнате, как безжизненная лягушка. Спустя некоторое время доктор Вол написала мне письмо с соболезнованиями и теплыми пожеланиями. Она повторила, что считает меня очень мужественным и что я принял правильное решение.

Потому как результат анализов на рак пришел положительный. Это было одно из самых приятных писем, которое я когда-либо получал. Как водится, со временем я все же выполз из дома, и мне полегчало. Однажды я даже съездил в ту больницу, где лежала Клео и где работала доктор Вол. Не знаю, зачем я туда поехал, но приехав, увидел, что ту ржавую голубую водонапорную башню начали красить. В густой темно-каштановый цвет. И изменилось не только это. Изменилось все. После того, как я вернулся в институт и снова окунулся в людское общество, мне стало трудно находиться в толпе или в кругу друзей. И до сих пор тяжело. Если вам когда-нибудь доведется увидеть меня в толпе, услышать, как я громко высказываюсь и выкрикиваю оскорбительные эпитеты, знайте — где-то в моем подсознании проснулась память о том чувстве беспомощности и страха, которое я испытал в ту ночь, когда умерла Клео. Я постоянно себе об этом напоминаю. Собственно говоря, я до сих пор иногда ношу ту синюю куртку со следами крови на ней.

Но вернемся в темную комнату отеля в Тинли-Парк, где я проваливаюсь в сон. Отчасти благодаря причудливому полету воспоминаний, отчасти из-за дикого голода. Во рту у меня с утра и маковой росинки не было, поэтому я, наконец, принял установку пойти поесть и отправился в «Вендис». В старой толстовке и шерстяных штанах с ворсом. В ту ночь стоял собачий холод, к счастью, — «Вендис» был всего в пятидесяти футах от отеля.

Внутри было пусто, впрочем, я по-любому заказывал еду с собой. Сидеть в этой дерьмовой забегаловке как-то ломало. И пяти минут, что я там простоял, вполне хватило, чтобы по коже забегали мурашки. Вдобавок мне нанесли еще и моральный ущерб: эти провинциальные отбросы прокололись с моим заказом, собственно, как и в Нью-Йорке. Наложили мне в куриный сэндвич всякого подножного корма и еще какого-то дерьма. Да что же такое творится во всех этих забегаловках? Похоже, персонал вообще ни слова не понимает по-английски — в каком городе ни возьми. Либо так, либо они не тем местом думают. Но сэндвич я возвращать не стал. Новый-то они бы сделали, но только предварительно в него нахаркав, поэтому я забрал заказ и вышел. Впрочем, в отель я тоже решил не возвращаться. Вместо этого засел в машине и начал поглощать пищу. Наверное, из скуки или от безнадежности. Этот городок навевал на меня какую-то безысходность. Поэтому я запланировал встать завтра пораньше и на самом делепоехать искать квартиру.

Закончив травиться своим ужином, я стал наматывать круги по Тинли-Парк и раздумывать над положением вещей. Посмотреть в городе не было на что. Темень стояла — хоть глаз выколи, следовательно, отъехать далеко я никак не мог. Я просто проколесил из конца в конец по Гарлем-роуд пару тысяч раз, ничего особенного. В тот вечер я сделал не меньше двадцати разворотов на 180 градусов. Надо же так затосковать. Наконец от этой круговерти меня затошнило, и я поехал обратно в отель. После такого долгого дня, после этого дурацкого музея, после всего того, что передумал, я валился с ног от усталости, поэтому смыл все заботы в унитаз и завалился спать.

Кажется, я еще не упоминал, что до кучи страдаю акустикофобией. А между тем, она уже несколько лет донимает меня по ночам. Например, если я дремлю в постели и вдруг услышу голоса с улицы или телефон зазвонит, подскакиваю от страха до потолка, так, наверное, и до разрыва сердца недалеко. Понятно, конечно, бред полный, но со мной правда такое происходит. Вот почему даже в холодные зимние ночи я всегда сплю с включенным вентилятором. Шум мотора и вертящиеся лопасти более-менее перекрывают остальные звуки. Но в том темном номере вентилятора, естественно, не было.