Чтение онлайн

Мамы дома не было. Обычно она раньше шести с работы не возвращается. Так что я решил сразу же начать паковаться. Знал, что если затяну с этим делом до ее прихода, она непременно впадет в истерику и устроит драматическую сцену, чем собьет мне весь боевой настрой. Не то, чтобы я намеревался брать с собой тоннувещей, но все же не хотелось, чтобы меня потревожили во время сборов.

Был у меня в шкафу кусок нейлонового хлама, называемый рюкзак. Весь старый, вонючий и местами разложившийся, но мне по фигу. Тут я должен раскрыть одну ужасную тайну — я просто тащусь от запаха плесени. Он напоминает мне о далеком детстве, которое я провел в походах. Поскольку я знал наверняка, что в Нью-Йорк не вернусь, решил не брать много вещей. Вам, вероятно, моя логика покажется странной, и вы, должно быть, считаете меня идиотом, но тогда я правда решил, что если уж линять оттуда, то на новом месте надо обосноваться, начав все с нуля, и выстраивать свою могущественную империю из ничего, наблюдая, как она разрастается день ото дня. Поэтому я взял с собой всего лишь тройку маек, несколько голубых джинсов, парочку жизнеутверждающих бандан, штаны с накладными карманами, те толстовки, что забрал из спортзала, и мой байкерский кожан. Больше мне ничего и не надо было. Я представлял, как буду бездельничать каждый день и носить белые майки с голубыми джинсами, как время от времени буду стирать их в допотопных общественных прачечных. На все остальные вещи, не представлявшиеся мне жизненно необходимыми, я забил. У меня нет абсолютно никаких организаторских способностей. Я себе и чашки чая толком сделать не сумею.

Далее по плану мне предстояло сгонять в центр и купить шерстяные штаны с ворсом, которые пару недель назад я приметил в одном магазинчике, а потом провести остаток вечера, упаковывая вещи и понемногу промывая матери мозги. Я знал, что она начнет сходить с ума, посчитав, что это конец света. Назавтра я пойду в банк и сниму со счета все свои сбережения, затем отдохну и ночью уеду. Я испытывал по этому поводу неописуемый ажиотаж. Чувствовал себя так, будто запланировал побег из тюрьмы. И оставалось только бежать, не оглядываясь.

Я заприметил эти штаны с ворсом в центре недели две назад. Собирался купить, да все руки не доходили. И теперь подумал, что лучше уж купить их в Нью-Йорке, а то окажусь в каком-нибудь безымянном городке, где таких штанов не найдешь. И несмотря на то, что центра я терпеть не могу, все же решил съездить. Всего-то полчаса на поезде от Квинза, а раз уж я знал, что еду туда в последний раз, то меня это особо не напрягало.

Я отправился на железнодорожную станцию около пяти. Проехал автобусом по 77-й и Континентал-авеню в Форест-Хиллс, а там сошел. Станция была в двух шагах от остановки, так что не пришлось далеко идти по такой холодине. Был час пик, улицы были запружены машинами и толпами народа, спешащими домой к ужину. Как глупо было дотянуть до этого часа. Тогда уж стоило подождать до семи. Но я все-таки спустился по лестнице на станцию метро, всю в граффити, и купил жетоны по необъяснимо высокой цене. На этих станциях всегда чертовски тепло. Не в хорошемсмысле тепло. Просто омерзительно душно. Станции почти не вентилируются, и всегда воняет мочой и крысиными фекалиями. Поверьте, вы ничего не упустили в жизни, если никогда не бывали в нью-йоркском метро. Станции размалеваны этими уродливыми яркими красками, от которых и выглядишь, и чувствуешь себя тошнотворно, а запах мочи создаст полное ощущение бомбоубежища.

Люди вокруг стоят с удрученными усталыми лицами и выглядят соответственно своим мизерным зарплатам и бессмысленному образу жизни. Никто никому не смотрит в глаза, все насторожены и опасливо озираются по сторонам. И если ваш взгляд упадет вниз на неприветливые ряды рельс, чего я вам, кстати, не рекомендую, вы увидите там песок, грязь и крыс, снующих по рельсам в тупом и голодном безумии. Нью-йоркская подземка — настоящая канализация мира.

Ладно, я стоял, прислонившись спиной к одному из здоровенных черных столбов посредине платформы, на тот случай, если какой-нибудь хулиган почувствует непреодолимую тягу столкнуть меня на рельсы или под идущий поезд. Такая хрень все время происходит на этих ужасных станциях. Я не только был настороже, но еще и умирал от духоты, стоявшей там в тот день. Меня разморило. Не знаю, были ли подземные станции изначально задуманы так, чтобы пассажиры буквально плавились от жары, но меня там всегда тянуло присесть и заснуть. Впрочем, в тот раз я не заснул. Стоял себе у колонны и заливался смехом. Я был безумно рад, что больше никогда в жизни мне не придется видеть и чувствовать этот угнетающий отстой. Все смотрели на меня, как на сумасшедшего, но мне было наплевать. Пошли они все!

Пока я смеялся, удовлетворяя свое извращенное чувство юмора, скрежеща по рельсам, подошел мой поезд. Мне повезло — вагон, в который я вошел, был почти пустой, слава Богу, можно было спокойно сесть, ни с кем не соревнуясь за место. Не сосчитать, сколько раз приходилось буквально сражаться со свирепыми бродягами за какое-нибудь вшивое обоссаное сиденье в таком же мерзопакостном вагоне.

Основная масса в это время ехала домой, в Квинз, так что маршрут на Манхэттэн оказался довольно спокойным. Мало кто заходил в вагон на остановках, так что за всю поездку никто меня не потревожил. Странно, но когда-то мне нравилось кататься на поездах. Меня всегда убаюкивал скрежет колес по путям и то, как эти развалюхи качаются из стороны в сторону. Меня всегдабудут убаюкивать поезда. Даже когда мне стукнет пятьдесят (если я доживу до этого возраста), я все равно буду засыпать в поездах. И с годами от этой пагубной привычки не избавлюсь.

Короче, сошел я на Сорок второй стрит, она же Таймс-Сквер. Когда я вышел на улицу, уже стемнело. Было почти шесть, час пик, со всеми присущими ему пробками из такси, автобусов и легковых, продолжался. Я пошел вдоль Сорок второй по направлению к кафе «Все звезды». Мне нравилось его яркое неоновое освещение. Оно казалось каким-то нереальным.Вымышленным. Оно выглядело как кибер-город из какого-то неведомого фантастического романа. Это кафе было одним из тех мест, которые мне нравились в этом городе. Одним из очень немногихмест. Там мне удавалось поверить, что нет ничегореального, как когда-то мне нравилось двигаться в толпе и представлять себя вымышленным героем из книжки, который вдруг ожил и стал настоящим. И это меня радовало. Там было приятно проводить время, слегка затеняя реальность. По мне, так реальность слишком по-уродски яркая.

В общем неважно, тот магазин с шерстяными штанами был где-то поблизости. Я был не совсемуверен, на какой именно улице, но точно знал, что недалеко от «Всех звезд». Это был такой, ну знаете, маленький магазинчик одежды, принадлежавший одной дурище. Она всегда торчит там и воображает себя Эвитой Перон. И, видимо, компенсируя чрезвычайно мелкий рост, ведет себя как диктатор. Ходит за тобой по пятам буквально по всему долбанному магазину. И каждые пять минут переспрашивает, чего нужно. Притом совершенно недоброжелательно. И, несмотря на то, что именно ты,по существу, платишь ей ее вонючую зарплату, ты же и чувствуешь себя каким-то аутсайдером. Была еще одна вещь, которая меня в ней бесила, — это привычка бухать сдачу на прилавок, несмотря на то, что когда я там что-то покупал, всегда протягивал за ней ладонь. Этакая принцессочка. Ну да, Господь Бог запретил ей дотрагиваться до бедняков. Смешно же просто. Боже, как же она меня бесила. Только из-за этой суки я туда редко захаживал.

Следовательно, я постарался проделать процедуру покупки как можно быстрее. Маленькая Эвита была как всегда на месте, и, конечно, давай преследовать меня по всему магазину, пока я искал те брюки. Стоили они всего двадцать баксов, и я полагал, что они замечательным образом подойдут для праздного шатания зимними вечерами где-нибудь на Среднем Западе. Серого цвета, хоть и не лучшие в мире штаны, но невероятно мягкие и совсем октябрьские. Купил я их, в общем, у этой стервочки и свалил. На этот раз, кстати, руку для сдачи подставлять не стал.И на лицо ее безобразное не взглянул. Надеюсь, эта мерзкая тварь давно разорилась.

После того, как я вышел за пределы диктатуры Эвиты, идти мне, по сути, было некуда. Больше мне ничего было не нужно,а домой на допрос с пристрастием пока не тянуло. Я просто чувствовал, что не все еще уяснил. И вместо того, чтоб вернуться, пошел гулять. Точнее, бесцельно шататься. Задрав воротник повыше, на самые щеки, я начал продвигаться по настоящим лабиринтам города с нереального вида стенами-небоскребами, проходя через скопления черных линкольнов модели «Таун кар» с таксистами-нелегалами цыганского происхождения за рулем. Я миллион раз ходил туда-сюда по этим улицам еще ребенком, но сейчас все казалось каким-то необычным. Улицы, хранившие отпечатки моих шагов, больше не давали ответов на мои вопросы. Улицы не утешали меня. Не вдохновляли, ничего не проясняли, не создавали чувства защищенности. Они не могли мне сказать, где я буду через двадцать лет и вообще будули я. Они не хотели отвечать, почему люди созданы такими отвратительно глупыми и порочными и в чем движущая сила жизни, они совсем не помогали мне в моем стремлении к некоей субкультурной анонимности или просто в поисках освобождения. Они представлялись мне чем-то вроде загаженных тюремных стен. Для кого-то это, может, звучит заманчиво, но пусть попробует в таком городе пожить. Это непросто.

В тот вечер я бродил по замусоренным улицам и все размышлял о том, что же мне все-таки делать со своей удручающе запутанной жизнью. Я знал, что уезжаю, но куда, чем буду там заниматься и что найду — понятия не имел. Тысячи безучастных лиц проплывали мимо, и, казалось, все они не имеют никакого отношения к ощущению потерянности и прострации, в котором я находился. Каждый был поглощен своим драгоценным ничтожным делом.

Я побродил по городу еще немного. Вечерами он мне нравился. Нравились огни. Я шел, и меня поглощали тысячи ярких огней и сотни разноцветных неоновых вывесок на аптеках, химчистках и маленьких кофе-шопах, залитых сочным неоновым светом. В голове крутилась фраза: «Ночи на Манхэттене». Мне нравилось, как она звучала. Я шел, задрав голову, но глядел вниз. Даже не смотрел, куда шел. Я чувствовал, будто растворяюсь в неоне, и скоро меня никто не увидит и не услышит. Тысячи людей проходили мимо, даже не взглянув на меня, тысячи плеч, не дрогнув, задевали мое. Холодный ветер слегка обжигал глаза. По временам я шел с закрытыми глазами, давая им передохнуть. Мне казалось, я начал различать какие-то фигуры и очертания, формирующиеся из неоновых вывесок и огней. Чтобы руки не мерзли, я засунул их в карманы пальто, продолжая держать пакет с покупкой. Какой-то нищий попросил у меня пару баксов на лекарства. Такси сигналили мне, чтобы я поторапливался, переходя дорогу. Мне было уже все равно. Я знал, что день спустя ноги моей в этом насквозь больном городе не будет. Я просто передвигал ботинками. И на ходу думал о том, что я — просто безымянная фигура, мелкая шестеренка в этом бесперебойно работающем механизме, в этой среде трудоголиков, низкооплачиваемых сотрудников офисов, аморфных, ко всему безразличных трудяг и так называемых молодежных «героев», которых мое жалкое поколение восхваляет и боготворит. Я был лишь одной из раздраженных личностей в постоянно растущей толпе безразличных и равнодушных. Я все шел и шел. И чувствовал на лице отражение огней. Знаю, звучит странно, но я действительно это ощущал. И когда бросил взгляд на свои штаны, заметил падающие на меня отблески голубовато-зеленого цвета. Я светился в Нью-Йорке.

Я завершил свой путь на Шестой авеню и сел в автобус. Он был набит отвратительными людьми в деловых костюмах с большими портфелями и папками с биржевыми бумагами, в хвосте автобуса парочка хулиганов помечала свою территорию. Неужели обязательно, чтобы городские автобусы были настолько мерзопакостны? Обратно я ехал всего двадцать минут, сошел на Джуэл-авеню и прошелся до дома пешком. У входной двери понял, что мама уже дома. Я заметил ее машину, к тому же она всегда оставляла дверь приоткрытой: у нее была шиза, что кто-нибудь постучит, а она не услышит. То есть я знал наверняка, что она дома. И знал, что сразу, как войду, начнется допрос с применением пыток, мне предстоит ответить на миллиард вопросов, ведь уходя я имел неосторожность оставить рюкзак с вещами прямо в гостиной. Скорее всего, она заметила его тотчас, как вошла.