Маленький секрет
Шрифт:
– Но, мама, это же несправедливо! – возмутилась девятилетняя Анна.
– Жизнь вообще несправедлива, – сказала Барбара, подавая на стол ужин – сосиски с фасолью. – И отойди от буфета. Хватит таскать сладкое.
И Анне пришлось смириться с позором: на представлении в конце семестра ей досталась роль Джамбли в зеленом фетровом костюме.
– К чему сейчас вдруг вспоминать эту историю? – спросила Барбара, шинкуя листья салата для обеда, который ей предстояло провести в полном одиночестве.
– Потому что в этом надо разобраться. У меня столько вопросов из моего детства, на которые мне нужно получить ответы. Например, тот случай, когда ты меня стукнула папиной туфлей…
– Ты тогда столкнула девочку в школьный бассейн, – покачала головой Барбара. Она собрала порезанные листья салата и положила их в миску.
– Вообще-то ее столкнула Джастин, – поправила Анна.
– Джастин, ты… Какая разница?
– Разница большая…
– Бедняжка была круглой сиротой.
– Но я-то относилась к ней по-дружески.
– Это я позаботилась об этом. Особенно после того, что ты натворила.
– Давай разберемся. За все хорошее, что было в моем прошлом, отвечаешь ты, а вот за все плохое…
– Я заставила тебя пойти на ее день рождения. Все остальные матери не пустили своих детей, так как боялись, что те там могут чем-нибудь заразиться. Потому что в мои времена в домах опекунов водилось полно микробов.
Она резала огурец толстыми ровными ломтиками.
– Ну и чушь!
– И я поступила точно так же но отношению к Притти Пуньяу. Я разрешала тебе играть с ней все твое детство, несмотря на то, что она была цветной…
Она разрезала помидор пополам, и из него в разные стороны брызнули семена.
– Ты не можешь так говорить о Притти, это расизм!
– Ну, в гаком случае вы могли бы и сейчас оставаться с ней подругами, если бы ты не наговорила ей более гадких вещей. Ты и Джастин. Вы сделали жизнь Притти невыносимой…
Она разрезала помидор на четыре части и посмотрела на дочь так, как будто, несмотря на все эти годы, они все равно оставалась друг для друга чужими.
– Это все Джастин. Ради всего святого, она же была настоящей предводительницей бритоголовых. Так или иначе, все это в прошлом…
– Ах, так, значит, для тебя прошлое складывается только из того, что выбираешь ты, а то, что выбираю я…
– ТЫ ИСПОРТИЛА МНЕ ЖИЗНЬ. Собака, про которую ты говорила… Ты ее убила. Ты убила нашу собаку!
Барбара взяла еще один помидор и быстро разрезала его на половинки. Она пригляделась к дочери. Почему она себя так ведет? В любых ситуациях они всегда оставались друзьями. «Моя дочь – это моя лучшая подруга» – так она говорила Илейн об Анне. Она попыталась взять помидор удобнее. Однако нож дрожал в ее руках, и она порезала безымянный палец. Но это не остановило Барбару, и она продолжала резать.
– Твоя собака не умерла. Мы отправили ее обратно.
– Да, к тому, кто убил ее. Бедное, никому не нужное животное.
– Ну, это ты ее не захотела. Ты отказывалась за ней убирать…
– Бога ради, я же была совсем ребенком. А ты была взрослой. Ты должна была взять на себя ответственность за нее… А сейчас, когда я уже сама взрослая, ты почему-то обращаешься со мной, как с ребенком, черт возьми! – Анну тоже трясло. Она никогда не ругалась бранными словами в присутствии матери. – Хочешь знать правду? Иногда я тебя просто презираю.
Барбара перестала резать яблоко и уставилась на этого чужого человека – на свою дочь.
– Да, это правда, я презираю тебя, – повторила Анна, глядя на Барбару, стоящую в защитной стойке с ножом, застывшим в воздухе. – Тебя и твою сумочку а-ля Маргарет Тетчер, и твою мебель в твоей так называемой «гостевой» комнате, накрытую синтетическими чехлами. Посмотри: кто к нам приходит? Тетя Илейн?.. А то, как ты в кинотеатре громко шуршала оберткой, открывая мороженое? Было так неловко: все оборачивались на нас и просили перестать шуршать. Ты вечно ходила с коробкой этих дерьмовых «Малтизерз», поедая одну конфету за другой. Но дело даже не этом…
Сейчас в ее памяти всплыло все – целая жизнь затаенных обид. Как говорил Шон, ей было необходимо выплеснуть все эти тяжелые чувства и воспоминания.
– Будут еще какие-нибудь претензии? – попыталась улыбнуться Барбара, но у нее ничего не получилось. Она взяла свеклу и начала ее резать, а из ее пальца текла кровь.
– А я даже еще и не начала. Мы могли бы поговорить о тебе и о папе, как о родителях. Обо мне, которая вечно была между вами двумя, как между молотом и наковальней, а вы вели себя как два подростка. Я хочу сказать, почему бы тебе не разобраться во всем сейчас, когда прошло уже более пятнадцати лет…
– Ты сама знаешь почему, – сказала Барбара с мокрыми от слез глазами.
Если бы Анна не знала свою мать так хорошо, то подумала бы, что ее мать сейчас расплачется.
– Я хочу сказать, почему ты упорно молчишь? Или вся проблема кроется именно в этом? В том, что ты, черт возьми, ни о чем не хочешь говорить? Ты дружишь с Илейн Квили вот уже сорок с лишним лет и до сих пор не можешь ей сказать, что ты ее просто терпеть не можешь. О, нет. Ты просто продолжаешь притворяться. Никто не может до тебя достучаться. Ты живешь в своем странном старом мире, где абсолютно ничего не изменилось. Ты до сих пор носишь плиссированные юбки. Даже папа не может с тобой разговаривать, а ведь он, черт возьми, твой муж. Если это можно так назвать.
Выговорившись, Анна почувствовала себя лучше. Это было так целительно – выплеснуть свои чувства наружу. Когда держишь их в себе, они разъедают душу, как раковая опухоль.
– Анна, прекрати сейчас же. Ты говоришь вещи, о которых потом горько пожалеешь, – сказала Барбара, и вдруг тонкие ручейки слез потекли по ее лицу.
– О, нет. Я не буду об этом сожалеть. Я хочу с этим покончить, – решительно сказала Анна.
Она удивилась, увидев слезы матери. Она не видела, как мать плачет, с 1980 года, когда Барбара призналась в своем «бесплодии».