Малой кровью
Шрифт:
Выстрел. Захотелось пригнуться.
Бабах. Между кирпичами посыпалась пыль.
Ладно… с этим ясно… Кто ещё?
Ещё станковая винтовка, ещё и ещё. Всего с этой стороны четыре.
Ракетомётные повозки убрались – наверное, их затребовали к замку. Обычных стрелков не было совсем. В лесу…
В лесу что-то происходило. Он ждал.
Упало дерево.
Это что же они, штурмовую башню собрались строить?..
Потом он переполз на противоположную сторону площадки и стал смотреть, что происходит там.
Лес подходил здесь к самым развалинам крепости – вернее, к фундаменту, заросшему диким козлятником и крапивой, – камень стен и построек был куда-то вывезен, и явно не вчера. Стрелять чапам с этой стороны было бы трудно, а вот те чёрные ребятки наверняка подкрадывались по кустам.
Рискнув, он приподнялся на уровень края парапета, просунул зеркальце за стену и постарался рассмотреть то, что происходит под самой башней.
Вроде бы ничего. Но на стене, легонько раскачиваясь, висел на верёвке перегнутый в пояснице труп чёрного. Ага, подумал Серёгин, прячась, лазают они, как альпинисты, – вбивают клинья, страхуются… Нет, не вбивают – ввинчивают. Между кирпичами. Иначе бы мы услышали – ночью.
Всё, терпеть жару больше не было сил, Серёгин скользнул вниз, под площадку, и там с трудом отдышался. Толстый камень берёг ещё холод ночи.
Но что же они собрались строить?..
Он съел оранжевую таблетку для бодрости и запил её глотком коньяка. Почти сразу пробило путом. Он знал, что никакой реальной бодрости не наступит, но хотя бы пропадёт вот эта мерзкая вязкость в мыслях…
Он зевнул, потом ещё и ещё. Это не спать хотелось, это таблетка начинала действовать. Док Урванцев говорил, что таким способом организм насыщает себя кислородом. Чтобы в этом кислороде сжигать гликоген. Или глюкоген?.. Во рту появился специфический привкус – будто недавно поел баранины. Надо бы закинуться рационом, сообразил Серёгин. Он нашарил плитку, откусил кусок и стал жевать. Можно заработать огромные деньги, думал он лениво, продавая на Земле эти рационы как средство для похудания… Потом ему захотелось сделать ещё несколько глубоких вдохов. И, наконец, чуть-чуть изменились цвета: у чёрного появился отчётливый зелёный оттенок.
Теперь часа три не будет хотеться спать.
Интересно, подумал Серёгин, изнутри башня чёрная, а снаружи белая, как выгоревшая кость. Он протянул руку, поскоблил камень.
Потом всё понял.
Они запасают дрова. Потом приволокут их к башне, сложат на первом этаже в большую кучу – и подожгут. Башня сработает как печь с трубой…
Так уже было когда-то. И, вероятно, не один раз.
Первым позывом было – смыться. Этот чёрный хрен на верёвке, до него метра четыре, не больше… костыль в стене… спуститься, в кусты – и в лес. В конце концов, не защищать эту башню он сюда пёрся… да и вообще она никому на хрен не нужна.
Но в лесу у чапов будет преимущество. Многие из них – просто прирождённые охотники. Ты его не заметишь, пока не наступишь. А главное – днём в замок не пробиться. Всё равно нужно где-то дождаться ночи. Дождаться, когда за тобой охотятся.
Да и снимут его легче лёгкого, пока он будет спускаться. Увидят и снимут.
Он стал прокручивать в уме варианты, стараясь быть умным и спокойным, и оказалось, что отход нереален, что заперт он тут прочно, и единственный способ сберечь целостность шкурки – это оборонять башню, как будто она – его маленький персональный Сталинград. Оборонять хотя бы до ночи, а вот уже ночью можно думать и о дороге домой…
Он зря подумал этими словами, потому что сразу сдавило горло.
Их было действительно двое: всадник и лошадь. Дядька в зелёной униформе: рейнджер, лесник по-здешнему…
Юлька расслабилась – до дрожи.
Ну ты и дура, сказала она себе. Ясно же было, что копыта…
Она с огромным трудом дождалась, пока рейнджер проедет под ней и удалится на достаточное расстояние – и уже не в силах терпеть, помочилась на землю с большой высоты, присев на сук, придерживаясь одной рукой за домик. Потом залезла обратно, начала собираться – и замерла.
Снова напала сонливость… как будто вдохнула усыпляющего газа…
И одновременно мысль: а куда дальше? Что делать?
Оставаться здесь? Сколько? Час, два, три? До вечера? Предположим, до вечера… А потом?
Ведь были какие-то планы…
Но всё смывалось подкатившим вдруг необоримым желанием уснуть.
И она уснула во внезапном холодном испуге – как будто провалилась под лёд. На этот раз ей ничего не снилось.
Глава шестая
До сих пор все визиты к «дедушке» и «бабушке» проходили сугубо частным порядком. Когда Адама слишком долго носили где-то черти, Вита подхватывала ребёнка, цепляла на него, кроме обычной одёжки, молодёжную шапочку-«мохнатку» (что-то вроде круглого патлатого парика с огромным козырьком) – и волокла к маме.
В кои-то веки у Лионеллы Максимовны появилось родное существо, которое можно кормить!
Кешка ел всё: закуску, первое, второе, добавку, третье, десерт, добавку, фрукты, тортик и ещё вон тот пирог с вишшшней. Пирог – это святое, хотя вишня, к неподдельному маминому огорчению, была, как правило, мороженая. Кеша лопал, а мама жалостливо любовалась вечно голодным ребёнком и на все Виткины «он всегда так трескает, у него внутре конвертор, полчаса побегает и опять голодный», – снисходительно роняла: «Рассказывай, как же! С вашей невозможной безответственностью не то что ребёнка – даже котёнка нельзя заводить». И не ойкала при этом испуганно – как бы от бестактной оговорки, – потому что Кеша отчётливо различал себя и земных котят, от которых искренне балдел, как от живой заводной игрушки.
А ещё мама страшно жалела, что Кеша попал к дочери уже сравнительно большим. Потому что, по её словам, когда она, Витка, была совсем-совсем маленькой, беспомощной, всё такое крохотное, чуть не полупрозрачное и целиком зависит только от мамы… Это, говорила Лионелла Максимовна с сияющими глазами, незабываемо!
Вита молча не соглашалась. Во-первых, соотнести возраст маленьких людей и эрхшшаа пока ещё толком не удалось. А, во-вторых, безотносительно научных выкладок, выращивать Кешу по сравнению с человеческим младенцем – одно удовольствие. Одно непрекращающееся удовольствие (от которого иногда смертельно хочется отдохнуть в таком месте, где самое болтливое существо в округе – это рыба).
Так вот, возвращаемся к сугубой прозе жизни. Никаких пелёнок, памперсов, грудного и искусственного вскармливания, а также отказов от оного. Никакого беспричинного, точнее, необъяснимого плача и болезней, до одури пугающих невразумительными симптомами. Кеша никогда не ушибался, не глотал вредных предметов, не грыз книжки, не выпадал из окон и даже не подозревал о существовании колясок, тем более переворачивающихся. Он никогда не лазил в розетки, не рисовал на стенах, не ломал сложноустроенные предметы…. Правда, последние он разбирал. В том числе и очень сложные. Рекордом безусловно следует считать разборку пианино, причём ни Вита, ни её мама так и не смогли понять двух необъяснимых вещей: каким образом Кеша надолго остался без присмотра и как, чёрт побери, он разобрал эту немецкую хреновину, что ни одна струна даже не пискнула!
Кстати, проверка показала, что все разобранные Кешей вещи можно собрать обратно, и они заработают. Правда, у него самого – пока не получалось.
И ещё: Кеша железно знал слово «нельзя».
В общем, чудо, а не ребёнок. Метёт всё, как пылесос, и при этом ни грамма лишнего жира. Поддаётся разумным уговорам (мама долго не верила, но после многократных экспериментов убедилась). Не выканючивает игрушек. Не ноет.
Мечта!
Но многие почему-то активно сочувствовали…
Максим Леонидович настаивал на устройстве званого домашнего обеда – «в самом узком кругу!» – буквально только родственники, друзья и соседи. Вита к этой идее относилась скептически, но папе очень хотелось представить близким внезапно обретённого внука и, с некоторой опаской, зятя (до штампа в паспорте ни у Виты, ни у Адама руки всё никак не доходили), – поэтому Вита, с одной стороны, уступила, с другой – нажала, Адам что-то отменил, что-то сдвинул, они торжественно приехали в назначенный воскресный день, четверть часа чинно посидели за столом, а потом Адам с Кешей полезли на крышу, где академик недавно установил телескоп, а Вита спряталась от гостей в своеобразном «скворечнике» на балконе.