Малой кровью
Шрифт:
И ненароком подслушала примечательный разговор.
– Нет, ты только представь, ребёнок – телепат! Ребёнок – телепат! Это же ужас что такое!
– Да-да, и он абсолютно всё понимает. Ты ему говоришь, как положено, а он понимает, как на самом деле. Кошмар!
– Как его вообще можно воспитывать? Вот как они ему будут объяснять, что курить нельзя?
– Да, а ещё эти новые наркотики, которые вроде и наркотики, но намного опаснее для детей.
– И про секс! А что если он возьмёт и спросит, откуда появляются дети?
– Главное – ему всегда надо говорить только правду. Я этого вообще не понимаю! Как так можно? Это же искалечить ребенку психику навсегда!
– А как он потом будет жить в нормальном мире? Как он со сверстниками будет общаться? Не будут же они всю жизнь держать его в аквариуме?
– Ну, мы же с вами прекрасно знаем, бывает всякое…
Вита ещё некоторое время терпеливо слушала искренние и сочувственные сетования на ужасную жизнь посреди голой правды. Не хотелось вылезать и ставить собеседниц – хороших, между прочим, женщин – в идиотское положение, поэтому она сосредоточилась и представила себе, как на балконе появляется Кеша, несколько раз прыгает с потолка на стенку, а потом вверх тормашками делает стойку на перилах. Послушный ребёнок не заставил себя ждать. Женщины с воплями ужаса попытались стащить его вниз – проще поймать шмеля одним пальцем, – а потом побежали за помощью.
Вита выбралась из скворечника, и счастливый Кеша прыгнул ей на руки.
И вот тут они, естественно, навернулись. Когда прибежала толпа спасателей, они всё ещё лежали на полу и хохотали. И пока их поднимали, осматривали и ощупывали, а потом отряхивали и обтирали влажными полотенцами («Вита, доченька, ну когда же ты наконец повзрослеешь?!»), они продолжали хохотать. Так что на всякий случай их увели в дальнюю комнату – передохнуть перед намечающимся торжественным мероприятием, которым Максим Леонидович намеревался увенчать сегодняшний праздник.
Конечно же, это был секрет, и конечно же, все до единого о нём знали и под большим секретом рассказывали друг другу, шёпотом и с оглядкой. Каким-то чудом тайну удалось сохранить от Кеши и Виты. Даже Адам оказался в курсе дела и не предупредил жену исключительно по рассеянности.
Итак, все, перешёптываясь и тихонько хихикая, собрались в гостиной, разобрали бокалы с вином, рюмки с ликёром, фужеры с коньяком. Лионелла Максимовна зажгла свечи и опустила шторы. Посреди комнаты поставили невысокий столик, накрытый тканью. Под тканью угадывался продолговатый предмет размером с большую длинную шкатулку. «Неужели папа таки научился показывать фокусы?» – мельком подумала Вита, приостановившись на пороге. Кеша, прекрасно знавший, кто нынче герой дня, проскакал мимо и замер в ожидании подарка.
Ткань с шелестом соскользнула. Кеша пискнул. Вита взялась за голову.
Максим Леонидович торжественно поднял это орехово-изящное тёмно-медовое создание, приложил к плечу, вскинул белую шпагу смычка – и в воздухе повис ровный, как луч света, вибрирующий звук.
– Моё! – завопил Кешка, разом утратив все воспоминания о приличиях.
– Конечно, твоё, Кешенька, – радостно подтвердил академик, протягивая ему скрипку. – Пойдём, я тебе покажу, как на ней играть…
Гостей они с собой не взяли. Вита могла бы качнуть права и навязаться, но не стала. Она в раннем детстве тоже очень хотела учиться, промучилась четыре года в музыкальной школе и до сих пор твёрдо помнила гамму до мажор. Всё. Старания Максима Леонидовича воспитать из Кеши интеллигентного человека её нервировали. Кроме того, шевелились в душе нехорошие предчувствия: уж очень звучание скрипки – по воздействию на котёнка – напоминало «Р-р-ренин» голос.
Издалека стали доноситься звуки. Поначалу все понимали, когда скрипку берёт академик, а когда маленький эрхшшаа, но вскоре – и как-то очень уж вскоре – душераздирающий скрип прекратился, хотя исполнитель по-прежнему угадывался легко: ни в одной музыкальной школе не научили бы извлекать из струн такие звуки.
А потом всё смолкло. Вита отправилась на разведку.
Дед и внук, до крайности смущённые, сидели на маленькой софе в кабинете академика, бок о бок, но не глядя друг на друга. Котёнок потирал лапкой щёку.
На ковре, полуприкрытые распушённой прядью конского волоса, лежали останки скрипки. Две струны уцелели, но острые Кешкины когти почти перебили гриф и оставили глубокие борозды на корпусе.
– Она такая кр-р-расивая – и такая некрепкая! – несчастным голосом сообщил Кеша. – Совсем-совсем некрепкая. Даже хуже, чем те крррасивые барабаны…
Да уж. Красивые барабаны кончились непосредственно в магазине, и это больно стукнуло по семейному бюджету.
– Железную, – с трудом произнесла Вита. – Пап, ты слышишь? Железную, по спецзаказу. Кованую. У тебя есть знакомый кузнец?
– Железную… – отрешённо сказал Максим Леонидович, глядя перед собой. – Железо, железо… Медь… О!
И снова она проснулась от шума шагов внизу – проснулась как в обморок, как в тошноту, как в липкий холодный пот. Впрочем, почему «как». Кроме обморока – всё в наличии. А по тропинке мимо её укрытия плелась парочка, явно подыскивающая, где бы нарушить пару-тройку законов штата, не одобряющего вольное поведение в общественных местах. Не дай бог, пристроятся где-то поблизости… Юлька подумала и решительно кашлянула. Парочка резко свернула в сторону и прибавила ходу.
А вообще-то – спасибо им большое. За то, что разбудили. Есть в этой сонности что-то ненормальное, тревожащее, подозрительное. По любому из её планов она должна была находиться уже чёрт знает где. Она не вернулась домой (и, наверное, Варечка уже беспокоится и обзванивает немногочисленных знакомых), она зевнула экскурсионный школьный автобус (это был самый симпатичный ей замысел – умотать в соседний штат вместе с ознакомительной экскурсией старшеклассников, а там ненароком «позвонить домой» и отбыть по срочным делам), она не уехала в партнёрский лагерь скаутов, где могла бы залечь на недельку…
Короче, чем перечислять, чего она не сделала, надо разбираться в ситуации и продумывать новый план.
Пункт первый: почему она так патологически спит.
Нет, сдвигаем: пункт первый: висят у неё на хвосте или нет, и если да, то кто?
Сдвигаем ещё: почему они до сих пор не появились?
Уже теплее. Те двое, у прачечной, были если и не марцалами, то их гончими. Наверняка есть какие-то марцальские прилады, способные взять след лучше всякой собаки. Нужен для этого сам Ургон или нет? Ловят её по моментальному – вернее сказать, ментальному – «снимку», который мог сваять у себя в мозгах этот гад, пытаясь разгадать, кто хотел его убить? Или они считали какие-то следы с места её лёжки, и Ургон тут совершенно ни при чём? А какие следы? Запах? Или, скорее – уже теплей! – странная близость, сродство, как со своим «колокольчиком», который ты отличишь от десятков тысяч чужих. Но тогда… тогда из этого следует, что… что ещё не всё потеряно. По-настоящему «колокольчик» чувствуешь, когда он умирает. Значит, когда она, Юлька, умрёт, они это почуют на любой дистанции. А на большой дистанции почуют её волнение, испуг, злость.
Но она знает это – а значит, будет спокойна, как удав. И до тех пор, пока кто-то – неизвестный преследователь или совершенно конкретный марцал Ургон – не окажется в непосредственной близости от неё, Юльки, он её не опознает. Не распознает в толпе.
Принимаем это за рабочую гипотезу.
Кстати, а если это будет не Юлька, а Рита Симонс? Она пока ни разу не подводила. Да и путешествовать по Америке ей сподручнее. А без путешествий нам не обойтись, никак не обойтись.
Крутим дальше.