Чтение онлайн

Под вечер в приходской дом зашел Баркини из писчебумажной лавки. Будучи счастливым обладателем печатного станка 1870-го года выпуска и двух ящиков литер, он украсил свою лавку вывеской «Типография».

Он явно что-то хотел рассказать дону Камилло и провел у него немало времени.

Как только Баркини ушел, дон Камилло побежал к Распятию поделиться услышанным с Иисусом.

— Важные новости! Завтра выйдет вражеский манифест. Его печатает Баркини, и он принес мне гранки.

Дон Камилло вынул из кармана свеженапечатанный листок и стал читать вслух:

Дон Камилло ухмыльнулся.

— Ну и как Тебе это, Господи? Разве не шедевр? А завтра — представляешь, как будет веселиться народ, когда увидит этот манифест на стенах. Пеппоне пишет речи! Помереть можно от смеха!

Иисус молчал, и дон Камилло удивился.

— Ты не оценил его стиль? Хочешь, перечитаю?

— Да слышал Я, слышал, — сказал Христос. — Каждый выражает свои мысли, как умеет. Можно ли от человека, окончившего три класса, требовать понимания стилистических тонкостей?

— Господи! — Дон Камилло развел руками. — Тут такая каша, а ты говоришь о тонкостях!

— Дон Камилло, самое недостойное в споре — придираться к грамматическим и синтаксическим ошибкам. В споре главное — аргументы. Уж если на то пошло, ты мог бы сказать, что отвратителен угрожающий тон этого послания.

Дон Камилло спрятал листок в карман.

— Это само собой, — пробормотал он, — совершенно недопустимый тон. А с другой стороны, чего еще ждать от таких людей? Они понимают только насилие.

— И все же, — заметил Христос, — несмотря на его эксцентричные выходки, этот Пеппоне не кажется Мне таким уж мерзавцем.

Дон Камилло пожал плечами.

— Ну, это ведь все равно, что налить хорошее вино в прогнившую бочку. Когда человек вращается в известных кругах, и набирается известных безбожных идей, и имеет дело с известного сорта людишками, то он неизбежно портится.

Но, похоже, Иисуса его аргументы не убедили.

— Мне кажется, в случае с Пеппоне форма не главное, мы должны задуматься о сути. Узнать, что заставило Пеппоне решиться на такое: его природная испорченность или чья-то провокация. По-твоему, на кого он так рассержен?

Дон Камилло только руками развел. Да кто ж его знает?

— Здесь важно понять, что за обида была нанесена, — настаивал Христос. — Там же говорится об оскорблении, которое кто-то написал вчера вечером на их партийной стенгазете. Ты вот, когда ходил вчера в табачную лавку за сигарой, не проходил ли, случаем, мимо этой газеты? Вспомни, пожалуйста.

— Ну, в общем, да, проходил, — признал дон Камилло.

— А не случилось ли тебе остановиться и почитать, что там написано?

— Почитать — нет. Так, поглядел немножко. А что, разве это плохо?

— Ну что ты, ни в коей мере. Нужно всегда быть в курсе того, что говорит, пишет, а по возможности, и что думает наша паства. Я спросил, просто чтобы узнать, не заметил ли ты какой-нибудь странной надписи, когда остановился возле газеты.

Дон Камилло отрицательно покачал головой.

— Могу поклясться, когда я там останавливался, ничего странного на листе не было.

Христос задумался и несколько секунд молчал.

— А когда ты отходил от газеты, дон Камилло, ты не видел на ней никакой странной надписи?

Дон Камилло сосредоточился.

— Ну, — сказал он наконец, — если как следует по-думать, сдается мне, что, когда я уходил, на листе в самом деле было что-то накорябано красным карандашом. Прошу прощения, ко мне, кажется, кто-то пришел…

Дон Камилло поспешно поклонился и попытался улизнуть в ризницу, но голос Христа его остановил:

— Дон Камилло!

Дон Камилло нехотя вернулся и, насупившись, встал против алтаря.

— И что? — сурово вопросил Иисус.

— Ну да, — прошептал дон Камилло, — это я нечаянно написал… Написал случайно: «Пеппоне — осел!». Но если б Ты прочел, что там в их газете написано, то и Ты бы…

— Дон Камилло, ты сам не ведаешь, что творишь, а берешься говорить, что сделал бы Сын твоего Бога.

— Прости, я понимаю, что сглупил. Но, с другой стороны, Пеппоне тоже сейчас делает глупость, собираясь опубликовать этот манифест с угрозами, так что мы с ним квиты.

— Совсем вы не квиты! — воскликнул Иисус. — Вчера ты позволил себе обозвать Пеппоне ослом, а завтра его так будет называть весь город! Только представь, как сбежавшиеся со всех сторон люди будут смеяться над глупостью народного вождя Пеппоне, которого они все, между прочим, боятся как огня. А все из-за тебя. Хорошо ли?

Дон Камилло призадумался.

— Так-то оно так, но с точки зрения глобальных политических задач…

— Меня не интересуют политические задачи! — прервал его Христос. — Ас точки зрения христианской любви, дать людям повод смеяться над человеком только потому, что он окончил всего три класса, — это свинство. И виноват в этом будешь ты, дон Камилло.

— Господи, — вздохнул дон Камилло, — скажи, что мне теперь делать?

— Я, что ли, писал: «Пеппоне — осел»? Кто грешит, тот пусть и кается. Сам теперь разбирайся, дон Камилло!

Дон Камилло укрылся в приходском доме и принялся расхаживать там взад и вперед. Ему чудилось, будто он уже слышит, как толпа смеется над манифестом Пеппоне.

— Идиоты! — сердито закричал он.

И повернулся к статуе Пресвятой девы.

— Владычица, помоги!

— Это дело в сугубой компетенции Моего Сына, — шепнула Она, — я не могу вмешиваться.

— Замолви за меня хоть словечко.

— Попробую.

И тут внезапно в приходской дом вошел Пеппоне.

— Послушайте, — сказал он, — политика тут ни при чем. Речь идет о человеке, христианине, попавшем в беду, он хочет спросить совета у священника. Могу я быть уверен, что…