Чтение онлайн

Но я всё равно бежала. Мчалась, поскальзываясь, с трудом удерживаясь, чтобы не плюхнуться в покрытые рябью лужи. Что-то пугало, что-то торопило. Будто демон пропал не из-за трусости или странного совпадения. Будто грядёт что-то тёмное, липкое, что-то, из чьих лап нужно поскорее вырвать того, кто больше не выплывет в одиночку.

— Мау!

Когда я уже схватилась за дверную ручку отцовского дома, откуда-то сбоку выскочил промокший до шерстинки, с сумасшедшими глазами, но всё ещё узнаваемый Вениамин.

— Венька?! — я нетерпеливо присела на корточки и поманила мохнатого поближе.

Однако Вениамин зашипел и отскочил назад.

— Пх-х-х-х-а! Ма-а-а-ау! — предупредил он, упорно продолжая мокнуть.

— Вениамин, пожалуйста! Кис-кис-кис! — протянула руку, поманила щепотью, будто предлагая вкусненькое.

— Ма-а-а-а-а! — завёл кот на одной ноте, с презрением игнорируя призрачное угощение.

— Да вы все издеваетесь, что ли?! Венька, сейчас же иди сюда! Лучше утонуть под этим ливнем?

Вениамин предпочитал мокнуть, а не прятаться вместе с хозяйкой под козырьком дома. Он шипел, царапался, выворачивался и наверняка крайне неприлично выражался на своём кошачьем наречье. Но идти к Макклоту не желал и будто бы нарочно отбегал подальше, ведя меня за собой.

Не подумайте дурного, я очень люблю Вениамина. Я вообще люблю котиков. Кто же их не любит? Я не видела рыжего с самого утра и, признаться, сильно обеспокоилась, когда он не явился к ужину. А теперь так и вовсе здорово перепугалась: заставить толстого обалдуя покинуть двор родного дома не сумел бы ни пожар, ни потоп. Хотя последний, видимо, всё-таки заставил. Однако сейчас Вениамин стоял здесь, на немыслимом для кота расстоянии от родного очага, и продолжал демонстративно промокать.

— Не хочешь — как хочешь! — обиделась я и отвернулась. Вот ещё! Из-за одного ненормального мужика я уже бегаю посреди ночи под дождём, так теперь их ещё и двое станет?

Я дёрнула ручку ожидаемо запертой двери. Застучала ладонями по дереву, намереваясь перебудить всех соседей, если меня сейчас же не впустят. Стоило отвернуться, как Венька подошёл сам: потёрся мокрым — хоть выжимай! — боком о такой же мокрый сапог. И ещё раз просительно мяукнул. Ответить уже не осталось времени. На пороге оказался отец.

Он всегда работал допоздна. Самой глубокой ночью не удавалось застать его в простом домашнем платье.

Я горестно вздохнула, не решаясь поднять глаз. Вот сейчас он, ведь такой аккуратненький, в чистой рубашке и застёгнутом на все пуговицы сюртуке, брезгливо взглянет на меня. Мокрую, встрёпанную, неприлично одетую… или раздетую.

— Триста?

Зря я волновалась. Папин наряд уступал моему лишь по степени сухости.

Заляпанный декоктами, с забытым за ухом пером, с которого уже накапала целая дорожка чернил через щёку, по шее и в вырез расстёгнутой до самой груди, небрежно, только с одной стороны, заправленной рубашки.

— Папа? Ты в порядке?

Венька хыкнул, а я рефлекторно отступила назад. Такие шальные, отчаянные, сумасшедшие глаза на меня смотрели.

— Триста! — он расхохотался, словно случилось что-то, во что он уже практически перестал верить. А потом обнял меня, как не обнимал никогда, и втащил в прихожую. — Милая! Девочка моя! Ты пришла! Ты всё-таки пришла! Я знал, верил, что это случится! Я думал, время уже истекло! Ты всё-таки пришла!

— Приплыла, — смущённо кашлянула я. — У тебя тут… Немного чернил.

Я ткнула пальцем в свою щёку, неуверенно обрисовывая здоровенное пятно.

Папа торопливо размазал рукавом чёрную дорожку на всю половину лица.

— Всё?

— Д-д-да, почти, — тактично соврала я. — Тут кое-что случилось…

Он сжал моё запястье и волоком потащил по дому. Через гостиную, по лестнице в святая святых — кабинет.

— Я знаю, милая! Знаю! Я очень хорошо тебя знаю! Я всё просчитал! Всё подготовил! Всего два дня оставалось… Ещё немного, и я бы пришёл к тебе первым. Но ты всё же успела! Мы всё сделаем, всё исправим!

Втолкнул в комнату и захлопнул дверь, точно влепил подзатыльник.

— Папа, мне нужна книга…

Договорить не получилось. Слова затянулись тугим узлом и не желали отхаркиваться. Потому что кабинет, идеальный, таинственный, манящий папин кабинет, больше не напоминал обитель учёного.

Книги, записи, возвышавшиеся раньше ровными стопочками, которые мама, думая, что её никто не видит, раз за разом разбрасывала по полу, лежали изорванные, изрезанные. Каждое заклятие, каждый рисунок перечёркнут или дополнен. Какие-то страницы подправлялись аккуратно. Так, что не получалось разобрать изменённые пометки, какие-то грубо зарисованы крест-накрест, переписаны целиком. Некоторые записи не умещались на бумаге. Они тёмным водопадом стекали на пол, продолжались на деревянных досках, путались, сплетались в косы.

И все вместе, хаотичные, непонятные, незнакомые, и одновременно такие близкие, символы создавали огромный магический круг на полу.

Папа толкнул в спину, заставляя стать в центр, но Вениамин, проскочивший с нами, вклинился, зашипел, и позволил мне увернуться.

— Что это? — символы, записи, рисунки не пугали. Пугал человек, создавший их. Потерянный, одичавший, отчаянный. Руки Лаина Макклота, подающего надежды учёного и самого умного мужчины из всех, кого я знала, тряслись от нетерпения.

— Ну же, милая! Давай! Мы ведь шли к этому столько времени! Я всё подготовил. Активируй круг!

Должны быть слёзы. Совершенно точно должны. Злые, напуганные, горячие. Но их не было. Я закричала, пытаясь привести в чувство потерявшего человеческий облик человека с шальными глазами:

— Папа! Папа, ты пугаешь меня! Что это такое?!

Он замер. Как во сне, медленно, нереалистично, растянул губы в широкой, почти разрезающей надвое лицо, улыбке. И зашептал:

— Это круг, милая. Круг, который ты обязательно активируешь. Только ты сможешь, я знаю! Только ты: добрая, светлая, чудесная девочка, которая не поддастся тьме и найдёт новую магию. Я даже переписал заклятие вызова демона для тебя. Чтобы тебе было проще. Заклятье призвало того единственного, кто тоже тянулся к свету. И вы вдвоём пробудили эту магию. Настоящую, первую, истинную! Я знал, знал, что она существует! Она поможет нам, поможет мне!

Я попыталась отступить назад. Сумасшедший учёный слишком занят своим величием, чтобы заметить, что зритель готов бежать. Но он выставил ногу, прижимая дверь и перекрывая пути к отступлению.

— Ты заставишь любовь жить вечно! — он расхохотался. Маниакально, дико. Страшно. — Ты заставишь Брид снова полюбить меня! И твой мальчишка, твой Антуан, предавший и бросивший, он тоже вернётся к тебе. Ты же хочешь этого? Ты же для этого вызвала демона? Мы вернём их, — до боли, до хруста сжал мои пальцы. — Мы заставим их полюбить!