Мамалыжный десант
Шрифт:
– Мужики, там наших офицеров побило! Командир вызывает. Чтоб срочно!
– Сречко, немца приведи. Только целенького!
Тимофей кинулся к калитке.
Старшина Мурзоев был убит наповал, осколки гранаты изрешетили всю левую сторону тела. Старшему лейтенанту Бушуеву повезло чуть больше, в живот осколки поймал, еще дышал. Над ним возился не особо умелый санитар-пехотинец.
– Сюда давай! – Тимофей упал на колени среди осколков стекла и досок, отобрал бинт. – Лампу выше!
Окровавленный и обсыпанный пудрой-пылью болгарин-моряк из баржевых команд поднял керосиновую лампу. В покачивающихся тенях Тимофей срезал клочья гимнастерки и тельника, накладывал тампоны на вздрагивающие петли сизо-алых кишок рассеченного живота, прихватывал витками бинта. Подали еще вскрытый пакет, и еще…
Вокруг стонали раненые, пахло вонью взрывчатки гранат, кровью, матюгались пехотинцы, помогающие пораненным местным матросам.
– Шустрее, Тима, шустрее, – невнятно говорил согнувшийся и зажимающий бок Нерода. – Главное, чтоб все в полости осталось. На месте почистят.
– Тебя бы тоже перевязать…
Краем глаза Тимофей видел, как качает командира. Кроме пулевого ранения у старшего лейтенанта оказалось рассечено лицо, кровь заливала щеку, ворот стал черным.
– Со мной нормально. Выносим, – просипел, сплевывая кровавую густоту, Нерода.
– Носилки бы, – заикнулся Сергеев. – Он в тяжелом…
– Выполнять! – хрипнул старший лейтенант.
Павло Захарович отпихнул водителя. В руках у сержанта была снятая дверца шкафа, переложили на нее раненого. Бушуев пришел в себя, попытался потрогать живот, страшно застонал.
– Держись, Саша. Сейчас помогут, – обнадежил Нерода. – Сейчас считать начнешь, все нормально.
Тимофей с водителем ухватили переднюю часть скользкой дверцы-переноски, кряжистый Торчок поднял изножную. Мигом вынесли носилки во двор, к машине…
– Не туда, – зарычал-захлюпал Нерода. – В конторку, живо.
Занесли в узкую дверь, ощупью поставили на пол.
– Тима, помоги. – Командир не мог справиться с кнопкой электрического фонарика.
Запрыгал желтый луч света, осветил искаженное лицо Бушуева – глаза, казалось, сейчас выскочат из орбит.
– Сейчас, Саша. Захарыч, ты поможешь. Лавренко – оказать помощь раненым речникам, доставить в госпиталь. И записи там… собери, что уцелело.
– Есть! – Тимофей ухватил водителя за рукав телогрейки, потащил к двери. – Мы немца взяли. Из диверсантов.
– Дело. Ждите, приказ будет.
На улице было посвежее. Пехота выносила раненых из общежития, одновременно за ноги оттаскивали с дороги трупы немцев.
– А как же… – в растерянности начал Сергеев.
Тимофей и сам ничего не понимал, но приказ был однозначен.
– Грузи побитых, езжайте в санбат. Вернешься, как раз приказ будет.
Тимофей переговорил с ротным пехоты, вернулся в общежитие. Тела старшины Мурзоева и троих матросов лежали, накрытые одеялами, вокруг был хаос, развезенная по пыли кровь. И бумаги с записями техников. Лампу, к счастью, никто не забрал. Тимофей подвесил ее повыше, принялся собирать документацию.
Появился Торчок, протянул фонарик.
– То командирский, – заметил Тимофей.
– Тебе даден. И ничего не спрашивай, – мрачно сказал Павло Захарович.
– Не собираюсь. Я про другое спросить хотел. Записей-то сколько было? Я же не видел, а тут все вдрызг порастрепало.
– Отож две тетради. А може, и три? – задумался Торчок. – Много писали вроде.
Рылись, собирая раскиданные листки. Бумага была обычная, в тетрадную клеточку, но хорошая, плотная и даже с нумерованными листами. Исписаны бегло, но четко, рисунки-чертежики оборудования… Грамотной была техническая часть группы. Покойный Мурзоев, видимо, тоже образование имел, даром что не в офицерском звании.
– Хоронить-то его где? – пробормотал Тимофей, всовывая в стопку лист № 18.
– Подумаем. Отож сначала записи, за ними шли. Старшина подождет, он с понятием, – пробурчал Павло Захарович, выковыривая из-под балки клок бумаги – оказалось, кусок местной газеты.
Наконец появился Сречко с пленным. Немец со скрученными за спиной руками как-то неловко привалился боком к поставленному на ножки столу.
– Бош – истинный магарац [28] , – пояснил партизанский проводник. – Идти не хотел, вырывался, я всю ногу о его зад отбил.
28
Осел (серб.).
Сречко приступил к поискам и оказался удачлив по канцелярскому делу: отыскал целиковую тетрадь – ее взрывом под топчан закинуло и к стене прилепило. Тимофей проверил стопку – трех листов так и не нашли. Может, вдрызг растрепало, а может, и сгорели. Ладно, фрицем нужно заняться, пленный обязан быть в бодрой форме.
Пока ракией промывал гаду рану на лбу, сволочуга морщился, шипел и дергался. Потом расслабился, ухмыльнулся с вызовом, расселся вольно, нагло раздвинув ноги в массивных ботинках. Тимофей тоже улыбнулся и вполсилы задел фашиста прикладом автомата промеж наглости. Фриц молча бухнулся на пол, поджимая колени, скорчился зародышем.
– Отож верно, – одобрил Торчок. – Ишь, идейный какой.
– То парашютисты. Отъявленные гады, – пояснил Сречко. – Дерутся насмерть. И как ты его свалил в одиночку, Тимотей?
– В лобовую и свалил, – проворчал сержант Лавренко, приседая и щупая ворот почти обеспамятевшего пленника. В вороте ничего не нащупывалось, но имело смысл срезать. На всякий случай.
– Отож повезло, что лоб такой. Бычий! – отметил Павло Захарович.
Пришли местные югославы от подпольщиков и городской администрации, стали решать, где хоронить погибших. Торчок сказал, что технический старшина СМЕРШ вместе с матросами будет лежать, дисциплина контрразведки и дружба между народами вполне такое дозволяют. В одном бою пали в борьбе с фашизмом.
Под шум беседы кто-то из югославов заехал пленному немцу по шее, пришлось ценную добычу защищать от неучтенного рукоприкладства. На дворе уже светало. Тела павших забрала городская повозка. Фрица оставили под охраной Сречко, а остатки группы пошли обыскивать трупы немцев – может, что-то нужное для дознания найдется.
Торчок мертвецов не боялся, выворачивал карманы, ссыпая мелочи в один сухарный мешок и передавая бумаги Тимофею. Собственно, бумаг было не так много, солдатских книжек фрицы не имели, только жетоны на шее да всякие немногочисленные личные памятные фото.