Чтение онлайн

Глава 14. Залитая кровью постель

Слова де Нансэ повисли в спертом, пропитанном железистым смрадом воздухе спальни. «Отстранитесь, мадам. Я должен прикончить этого пса».

Время остановилось. Я видела, как тяжело вздымается грудь капитана гвардейцев в помятой, забрызганной чужими мозгами кирасе. Видела, как мерцает в неверном свете свечей широкое лезвие алебарды, с которого на мой начищенный паркет с гулким стуком падали тяжелые, черные капли. И я чувствовала Гастона де Лерана.

Он лежал на мне, вдавливая меня в пуховики. Его лицо было зарыто в изгиб моей шеи, его горячее, прерывистое дыхание обжигало ключицу. Его руки — сильные мужские руки, еще вчера сжимавшие эфес изящной дуэльной шпаги — теперь судорожно, до синяков, сжимали мои бедра сквозь влажную ткань. Тонкий батист моей ночной сорочки, насквозь пропитанный его кровью, стал прозрачным и прилип к телу, как вторая кожа. Мои груди, тяжело вздымающиеся от ужаса, с набухшими, отвердевшими сосками, были выставлены на всеобщее обозрение, измазанные багровыми разводами.

Мы сплелись на этой залитой кровью постели в позе, которая при других обстоятельствах показалась бы верхом разврата. Его кровь, густая и липкая, заливалась мне между ног, склеивая волосы, пачкая белоснежные шелковые простыни. Это было не мыслимо. Это было омерзительно. И это было пугающе интимно.

— Вы оглохли, мадам? — де Нансэ сделал еще один шаг. Его сапог чавкнул по луже крови на полу. — Приказ короля Карла! Ни кого не оставлять в живых! Отойдите, или мои люди проткнут его прямо сквозь вас!

Один из швейцарцев, гигант с тупым, налитым кровью лицом и рыбьими глазами, опустил алебарду, нацелив острие прямо в спину Лерана. А значит, и в мою грудь.

В этот миг страх, который до этого парализовывал меня, превратился во что-то другое. Внутри меня словно лопнула какая-то струна, и из образовавшейся пустоты хлынула ледяная, кристально чистая ярость. Это была не девичья истерика. Это проснулась кровь Валуа. Кровь королей, которые привыкли, что перед ними падают ниц, а не угрожают грязными железками в их собственных спальнях.

Эти простолюдины, эти мясники, воняющие потом и дешевым вином, посмели ворваться в мою святая святых. Посмели указывать мне, дочери Франции!

Я не отстранилась. Наоборот. Я инстинктивно обхватила Лерана обеими руками, прижимая его истекающее кровью, дрожащее тело к своей обнаженной груди, словно защищая своего любовника.

Я приподнялась на подушках, не обращая внимания на то, что моя разорванная, насквозь мокрая сорочка сползла с плеч. Мои волосы, растрепанные и слипшиеся от крови, падали на лицо. Я посмотрела на де Нансэ. В моем взгляде был такой концентрированный, смертельный холод, что капитан невольно запнулся.

— Пошел вон, — мой голос прозвучал тихо, но он хлестнул по гвардейцам, как удар бича. — Пошел вон из моей спальни, животное.

Де Нансэ побледнел под слоем копоти на лице.

— Мадам, вы не понимаете... Это гугенот. Он...

— Сдесь нет гугенотов! — закричала я, и мой голос сорвался на пронзительный, властный визг. — Сдесь есть только Маргарита де Валуа, королева Наваррская! И вы, грязные свиньи, ворвались в мои покои! Вы смеете угрожать мне оружием?! Вы смеете пачкать мой пол?!

Я смотрела на швейцарца с занесенной алебардой.

— Давай! — ядовито выплюнула я, выгибая спину так, чтобы Леран оказался прикрыт моим телом. — Бей! Проткни меня насквозь! Но я клянусь тебе, ублюдок, если на моем теле появится хоть царапина, завтра моя мать прикажет содрать с тебя кожу живьем! Тебя будут четвертовать на Гревской площади, и вороны будут клевать твои кишки! Бей!

Гвардеец опустил глаза и попятился. Они были опьянены кровью, но убить принцессу... на это у них не хватало духу. Магия королевской крови, даже смешанной с грязью и потом, все еще действовала.

Де Нансэ заметался. Он был солдатом, привыкшим выполнять приказы, но перед ним стояла разъяренная полуголая фурия, испачканная кровью и не скрывающая своего тела. Моя нагота, моя ярость и эта жуткая, кровавая постель лишили его воли.

— Ваше Величество... я... я должен доложить королю Карлу, — пробормотал он, отступая к развороченной двери.

— Докладывай кому хочешь! — прошипела я. — А теперь убирайтесь. И поставьте охрану у моих дверей. Если сюда войдет еще хоть один человек с оружием, я лично перережу ему глотку!

Де Нансэ неуклюже поклонился, схватил за плечо тупого швейцарца и вытолкал его в коридор. Остальные выскользнули следом. Я услышала, как снаружи кто-то придвинул к разбитой двери тяжелый дубовый сундук.

В спальне повисла тишина, нарушаемая лишь хриплым, булькающим дыханием Лерана и воем Жилонны, которая все еще сидела под столом, зажав уши.

Я тяжело откинулась на подушки. Мои силы иссякли. Меня начало трясти так, что зубы стучали друг о друга. Я только что бросила вызов бойне. Я спасла человека, рискуя быть насаженной на пику. Зачем? Из жалости? Или просто из отчаянного желания доказать матери, что я больше не безмолвная пешка?

— Мадам... — едва слышно прошептал Леран. Его пальцы, цеплявшиеся за мои бедра, разжались. Голова безвольно скатилась с моего плеча на подушку. Он потерял сознание.

— Жилонна! — рявкнула я, сбрасывая с себя оцепенение. — Вылезай из-под стола, дура! Неси воду, много воды! И чистые простыни! Рви их на бинты!

Камеристка, всхлипывая, бросилась исполнять приказ.

Я попыталась спихнуть с себя тяжелое тело Лерана, но он был как тряпичная кукла. Я с трудом перекатила его на спину. Зрелище было ужасным. Правое плечо было разрублено почти до кости, ключица торчала белым осколком среди кровавого месива. Из неглубокой колотой раны на боку пульсирующими толчками вытекала темная венозная кровь.

Я сбросила с себя то, что осталось от моей ночной сорочки. Оставшись совершенно голой, не обращая внимания на Жилонну, я схватила кувшин с ледяной водой и плеснула прямо на раны гугенота, смывая грязь и запекшиеся сгустки.

Леран застонал в беспамятстве.

— Потерпите, сударь, потерпите, — бормотала я, скорее успокаивая себя, чем его.

Я взяла батистовую рубашку и начала промокать его грудь. Его кожа под слоем пота и крови была горячей, гладкой, с красивым рельефом мышц. Даже сейчас, находясь на краю гибели, он был дьявольски красив. Эта красота породила во мне странное, противоречивое чувство. Я промывала его раны, касаясь его груди, его живота, и мои пальцы скользили по влажной коже. В этом было что-то порочное. Я спасала его жизнь, но одновременно изучала его тело, словно присваивая его себе.