Чтение онлайн

— Ты, лохматый пес! — прошипел король. — Ты думал, что заберешь мою сестру и половину королевства? Я выпотрошу тебя прямо сдесь!

Генрих не закрыл глаза. Он смотрел в безумные глаза Карла, и я увидела, как напряглись его мускулы, готовясь к последнему, смертельному броску.

Я не стала раздумывать. Я шагнула вперед, расталкивая гвардейцев.

— Оставьте его, сир!

Мой голос прозвенел под сводами кабинета. Карл вздрогнул и обернулся. Екатерина Медичи перестала перебирать четки, ее глаза-буравчики впились в меня.

Я подошла вплотную к Генриху, бесстрашно отводя алебарды гвардейцев руками. Мое темное платье пахло кровью Лерана, мои волосы были всклокочены.

— Убери оружие, брат, — я смотрела на Карла с холодным, уничтожающим презрением.

— Марго... — прохрипел Карл, его губы дрожали. — Отойди. Это еретик. Он должен умереть.

— Он мой муж! — отрезала я, вставая так, что бы заслонить Генриха. Я чувствовала спиной жар его тела, его сбитое дыхание. — Вы сами отдали меня ему вчера утром. Венчали нас перед лицом всего Парижа. А теперь хотите сделать меня вдовой, не дав даже сносить брачного платья?

— Он враг...

— Он король! — повысила я голос. — Если вы убьете его сейчас, скрученного, как вора, вся Европа назовет вас не справедливым государем, а подлым мясником. Вы думаете, убив его, вы решите проблему? Вы лишь сделаете из него мученика! И тогда на Наварру двинутся не гугеноты, а наемники Англии и Германии!

Карл заморгал, его безумие натолкнулось на мою ледяную, расчетливую логику. Он опустил кинжал, но его руки продолжали трястись.

Я повернулась к матери. Я знала, кто здесь принимает решения.

— Вы умны, мадам, — обратилась я к Екатерине Медичи, глядя прямо в ее черные глаза. — Вы знаете, что мертвый Наваррский — это символ для восстания. Живой Наваррский, перешедший в лоно католической церкви — это ваш триумф. Не ломайте свою же игру из за минутной прихоти.

В комнате повисла тяжелая тишина. Мать смотрела на меня долго, оценивающе. Она видела, что я изменилась. Что девчонка, дрожащая перед ней в слезах, умерла прошлой ночью, задохнувшись в крови. Перед ней стояла женщина, готовая торговаться за свою власть.

Уголки губ Екатерины чуть дрогнули.

— Опустите оружие, — тихо приказала она гвардейцам. Затем она посмотрела на Генриха. — Моя дочь права. Вы не стоите того, чтобы пачкать кровью королевские ковры. Но мессу вы отслужите. Или завтра же отправитесь в Бастилию, откуда живым еще ни кто не выходил.

Генрих Наваррский тяжело выдохнул. Он посмотрел на меня. В его глазах не было благодарности — только пронзительное, циничное понимание. Мы оба знали, что я спасла его не из милосердия. Я спасла свой собственный капитал.

— Я пойду к мессе, мадам, — хрипло произнес он, опуская голову. Горный медведь сдался, чтобы выжить.

Охранники разрезали веревки на его руках. Он потирал затекшие запястья, стоя рядом со мной. Наши плечи соприкоснулись. От него исходил жар, и в этом жаре была какая-то животная, не истребимая жажда жизни. Мы были повенчаны кровью еретиков, и теперь мы стали настоящими союзниками. Два хищника, запертые в одной клетке с безумцами.

Я развернулась и пошла к выходу, не кланяясь ни королю, ни матери. Мой муж пошел за мной. Утро мертвецов было в самом разгаре, но мы двое, живые и не навидящие этот дворец всем сердцем, только что начали свою собственную игру на выживание. И я была намерена выиграть эту партию, даже если бы мне пришлось идти по трупам до самого алтаря.

Глава 15. Союз во спасение

Мы шли по коридорам Лувра бок о бок. Вокруг нас все еще кипела суета смерти. Гвардейцы волокли трупы за ноги, оставляя на паркете широкие, влажные багровые полосы. Слуги с ведрами, полными песка и опилок, пытались засыпать самые большие лужи крови, но этот мокрый, железный запах, смешанный с запахом распоротых кишок, врятли можно было чем-то заглушить.

Генрих Наваррский шел молча. Его руки, освобожденные от веревок, все еще хранили красные борозды. Он тяжело припадал на одну ногу, но спину держал неестественно прямо. Я шла рядом, чувствуя, как подол моего шерстяного платья становится тяжелым и липким от крови, в которую я невольно наступала. Мы не смотрели друг на друга. Мы были как два выживших после кораблекрушения, которых выбросило на один враждебный берег.

Мои покои были разгромлены, там, одурманенный маком, лежал Леран, поэтому мы направились на половину Наваррского.

Когда мы вошли в его спальню, я невольно поморщилась. Сдесь прошел настоящий ураган. Сундуки были взломаны, одежда выброшена на пол, гобелены сорваны со стен — швейцарцы искали спрятавшихся еретиков и заодно мародерствовали. Но трупов сдесь не было. Только хаос и перевернутая мебель.

Генрих подошел к двери и сам, своими руками, задвинул тяжелый кованый засов. Звук падающего железа отрезал нас от обезумевшего дворца.

Мы остались одни.

Муж повернулся ко мне. Он тяжело дышал. Без своей вечной свиты, без этого напускного, шумного гасконского добродушия, он выглядел совершенно иначе. Маска неотесанного горного медведя, любителя сальных шуток и чеснока, сползла, обнажив истинное лицо. Передо мной стоял умный, расчетливый, бесконечно опасный хищник, загнанный в угол. Его темные глаза, обычно смеющиеся, сейчас были черными, как безлунная ночь.

Он подошел к серебряному тазу с водой, который мародеры почему-то не тронули, зачерпнул воду пригоршнями и начал жадно пить, проливая ее на разорванную на груди рубашку. Затем он плеснул водой себе в лицо, смывая пот и кровь от царапины на шее.

Вода в тазу мгновенно стала розовой.

Генрих вытер лицо краем сорванного гобелена и посмотрел на меня.

— Зачем вы это сделали, Марго? — его голос звучал тихо, без малейшего южного акцента. Это был голос образованного, циничного принца.

Я подошла к уцелевшему креслу и медленно, стараясь не делать резких движений, чтобы не выдать дрожь в коленях, опустилась в него.

— Вы о чем, сир?

— Не притворяйтесь дурой, мадам. Вам это не идет, — он подошел ближе, нависая надо мной. От него пахло адреналином и мокрым полотном. — В кабинете вашего брата. Вы заслонили меня собой. Вы пошли против матери. Зачем? Вы же ненавидите меня. Вчера ночью вы лежали подо мной, как кусок мрамора. Вы предпочли бы видеть меня мертвым, чтобы вернуться к своему лотарингскому жеребцу. Так зачем?

Я подняла на него глаза. В этот момент между нами исчезли все титулы, все политесы. Осталась только голая, безжалостная правда.

— Гиз трус. Он предал меня при первой же угрозе, — ровным, ледяным тоном ответила я. — А что касается вас, Генрих… Вы стоите триста тысяч экю и корону Наварры. Если бы Карл перерезал вам глотку, я стала бы вдовой. Игрушкой. Мать заперла бы меня в монастыре или продала бы какому-нибудь немецкому принцу-импотенту. Живой вы нужны мне гораздо больше, чем мертвый. Вы — мой щит.