Чтение онлайн

Он был моим трофеем. Единственным человеком в Лувре, которого я отвоевала у Смерти в эту ночь.

Мы с Жилонной туго перетянули ему плечо и бок полосами, разорванными из моих лучших шелковых простыней. Кровотечение замедлилось, хотя он оставался пугающе бледным.

Я приказала камеристке принести мне другую сорочку и таз с теплой водой. Я стояла посреди разгромленной спальни и смывала с себя его кровь. Губка скользила по моей груди, по животу, по внутренней стороне бедер. Вода в тазу быстро стала темно-розовой, пахнущей железом и мужским потом. Я мылась, а за окном продолжали кричать люди. Набат Сен-Жермен-л’Осеруа все еще гудел, сводя с ума.

Где сейчас мой муж? Жив ли он? Или его тоже зарубили где-то в коридорах? Странно, но мне было все равно. Мой мир сузился до размеров этой комнаты, где на моей кровати, вдыхая запах моих духов, лежал спасенный мной мужчина.

Я оделась, накинув поверх чистой сорочки тяжелый утренний капот, и села в кресло рядом с кроватью. Гастон де Леран дышал неровно, его грудь вздымалась под шелковыми бинтами. Я смотрела на его спокойное, бледное лицо, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на впалые щеки.

Он не был моей первой любовью. Вряд ли он вообще станет моим любовником — если выживет. Но в ту ночь, когда Париж захлебывался в крови гугенотов, а Сена окрасилась в багровый цвет, этот израненный юноша стал для меня символом моего собственного воскрешения. Екатерина Медичи хотела сделать меня соучастницей резни. А я стала спасительницей.

Я потянулась и нежно убрала прилипшую ко лбу прядь его волос. Мои пальцы, еще недавно дрожавшие от страха, теперь были твердыми. Королева Марго родилась в пыльной шпалерной, но боевое крещение она приняла здесь, на этой залитой кровью постели. И теперь я была готова к войне. Ко всем войнам, которые приготовил для меня этот жестокий мир.

Глава 14. Утро мертвецов

Утро наступило неохотно. Солнце взошло над Парижем, как воспаленный, налитый густой кровью глаз. Набат Сен-Жермен-л’Осеруа наконец умолк, сорвав свою медную глотку, но тишина не принесла облегчения. На смену колокольному гулу пришел другой, не менее страшный звук — монотонное, деловитое жужжание тысяч жирных мясных мух, слетевшихся со всех окрестностей на невиданный пир.

Я сидела в кресле, прислушиваясь к хриплому дыханию Гастона де Лерана, спавшего под воздействием макового отвара, который Жилонна чудом отыскала в моей аптечке. Мое тело онемело. Всю ночь я слушала крики убиваемых, звон оружия и предсмертные хрипы, доносившиеся из-за запертых дверей. Но сейчас, когда рассветный свет окрасил стены спальни в пепельно-серый цвет, я поняла, что сидеть сдесь больше нельзя.

Я должна была узнать, жив ли мой муж.

Не из любви. Господь свидетель, любви к этому неотесанному беарнцу во мне не было ни на грош. Но он был моей единственной защитой от полного поглощения матерью. Если Генрих Наваррский мертв, я снова становлюсь вдовой, никчемной пешкой, которую Екатерина Медичи в очередной раз продаст кому-нибудь за политические выгоды. Моя сделка с дьяволом должна была иметь смысл.

Я приказала Жилонне принести мне самое простое, темное платье из плотной шерсти. Ни каких корсетов, ни каких фижм и кружев. Я не собиралась красоваться перед мертвецами. Обув мягкие кожаные туфли, я велела камеристке запереть дверь за мной изнутри и ни кому не открывать, пока я не вернусь.

Отодвинув тяжелый сундук, я шагнула за порог.

Воздух в коридорах Лувра был спертым, тяжелым. Он пах медью, пороховой гарью, пробитыми кишками и экскрементами — смерть всегда сопровождается потерей контроля над телом. Я сделала несколько шагов и едва не упала. Пол, великолепный натертый воском паркет, которым так гордился мой брат, был скользким.

Я опустила взгляд. Весь коридор был залит липкой, уже начавшей сворачиваться багровой жижей.

Я шла, высоко приподняв подол своего платья, стараясь не наступать на тела. Их было десятки. Вчерашние блестящие кавалеры, с которыми я танцевала гальярду, теперь валялись, как разрубленные мясные туши. Вот барон де Пардайян. Его голова была почти отделена от туловища чудовищным ударом алебарды, а изящный шелковый колет превратился в кровавые лохмотья. А там, прислонившись к гобелену, изображающему триумф Дианы-охотницы, сидел мертвый граф де Ларошфуко. Его внутренности вывалились ему на колени, а на лице застыла маска невыразимого удивления.

Я шла по этому лабиринту смерти, и мое сердце превращалось в кусок льда. Я не плакала. Я не кричала. Я просто смотрела на то, во что превратилась блестящая династия Валуа. Мы стали династией мясников. Кажеться, сама Смерть поселилась в этих стенах, довольно потирая костлявые руки.

Потом говорили ,что на нижнем балконе стоял мой брат-король. Карл IX был в расстегнутом камзоле, его волосы слиплись от пота, а глаза выкатились из орбит, вращаясь в приступе абсолютного, клинического безумия. В руках он держал тяжелую охотничью аркебузу. Рядом суетился паж, заряжая второе ружье.

По реке, пытаясь спастись вплавь, барахтались несколько гугенотов.И он их отстреливал как фазанов.

Полная чушь! Мой трусливый братец отсиживался за юбкой нашей матери!

Где-то в этом залитом кровью дворце находился мой муж. Я должна была найти его раньше, чем Карлу придет в голову поохотиться на коронованного медведя.

Я бросилась к лестнице, ведущей в покои короля, интуитивно понимая, что пленники такого ранга могут быть только там. У дверей кабинета стоял двойной кордон швейцарцев. Они были перепачканы кровью с ног до головы, их глаза были стеклянными от усталости и убийств.

— Дорогу, — властно приказала я, не сбавляя шага.

Они попытались скрестить алебарды, но я, не раздумывая, ударила одного из них по плечу.

— Я королева Наваррская, свиньи! Прочь с дороги, если не хотите, чтобы я приказала отрубить вам руки!

Мой тон, ледяной и пронзительный, заставил их инстинктивно расступиться. Магия власти работала даже в аду.

Я толкнула тяжелые двери и ворвалась в кабинет.

Там пахло ненавистью и страхом. Карл IX, тяжело дыша сидел за столом, сжимая в руке обнаженный кинжал. В углу, как всегда неподвижная и спокойная, сидела Екатерина Медичи, медленно перебирая свои четки. А в центре комнаты стояли они.

Генрих Наваррский и его кузен, принц де Конде.

Они были без оружия. Камзол Генриха был порван, на скуле наливался огромный синяк, а руки были скручены за спиной грубой веревкой. Но он стоял прямо. От него несло тем самым кислым, тяжелым мужским потом, смешанным с запахом животного страха, но в его глазах не было покорности. Это был взгляд волка, попавшего в капкан, но готового перегрызть себе лапу.

Вокруг них полукольцом стояли гвардейцы с алебардами, нацеленными пленникам в грудь.

— Месса, смерть или Бастилия! — хрипло выкрикнул Карл, ударив кинжалом по столу так, что лезвие глубоко вошло в дуб. — Выбирайте, еретики! Я очищу Францию от вашей заразы!

— Я принц крови, сир! — горячо воскликнул Конде, пытаясь вырваться. — Вы не смеете убивать нас!

Генрих Наваррский молчал. Он судорожно сглотнул, желваки играли на его скулах. Он понимал, что слова здесь не помогут. Вряд ли безумец, стреляющий в людей из окна, способен внять голосу разума.

Карл вскочил, вырвал кинжал из стола и, спотыкаясь, подошел к Наваррскому. Он приставил острие кинжала к горлу моего мужа. На загорелой коже проступила капелька крови.