Чтение онлайн

Эренбургу, весной 1921 г. ездившему за границу, удалось узнать о местопребывании С.Я. Эфрона и сообщить об нем М. Цветаевой (Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Воспоминания: В 3 т. Т. 1. М.: Сов. писатель, 1990. стр. 240).

965

На этой улице М. Цветаева жила во время своего первого посещения Парижа в 1909 г.

966

Сохранилась рукопись поэмы «На Красном коне» с дарственной надписью Цветаевой А.К. Герцык (архив М. Цветаевой в РГАЛИ, ф. 1190).

967

«Версты. Стихи» вышли после отъезда Цветаевой, летом 1922 г. в Госиздате; последняя картина пьесы Цветаевой «Феникс» была издана под названием «Конец Казановы» (М.: Созвездие, 1922).

968

Письмо Е.О. Волошиной на следующий день написала Аля Эфрон:

Москва, 8-го р<усского> ноября 1921 г.

Моя дорогая Пра!

От Вас так давно нет писем. За Вас я молюсь богу храбрых, не знаю, есть ли такой. (Не бог войны!) Мы с М<ариной> читаем мифологию, мой любимец — Фаэтон, хотевший править отцовской колесницей и зажегший моря и реки! А Орфей похож на Блока: жалобный, камни трогающий.

Мне очень грустно, когда я думаю о Вашем ревущем море, нужно, чтобы что-нибудь его заглушало, а то так одиноко. Скоро, когда наберем денег, снимемся с Андрюшей и пришлем Вам фотографию.

Я его выше на полголовы, потому что Ваша крестница! Никто в Москве точно не знает, что существует Крым, и когда М<арина> с Асей начали поднимать эту бурю, то все знакомые книгоиздательства откликнулись. Нежно целую Вас, моя чудная Пра! Ваша Аля

(Эфрон A. стр. 245).

969

Датируется условно по содержанию записей в тетради (HCT. стр. 65–68).

970

О встрече с H.A. Нолле-Коган Цветаева сделала запись в тетради (HCT. стр. 67–70):

Встреча с H.A.K. — моей — из стихов к Блоку — Подругой.

Без стука — головка, потом всё тело. Все тело — дымок.

Здесь живет М<арина> И<вановна> Ц<ветаева>.

(В дыму печки и махорки не разглядеть не только меня, но слона.)

До здорованья, до руки, так напрямик, что как бы пройдя сквозь стол, стоящий посреди комнаты и дороги, не останавливаемая ничем как взгляд:

— На этом портрете Александр Александрович не похож.

— На этом портрете Блок похож.

— Нет.

— Да.

Для пояснения: первое и единственное, что разглядела из двери: последнюю карточку Блока, в тетрадочный лист, просто приколотую кнопкой над обломком дивана, на котором сплю.

Впечатление тени, пригнанной Ревностью лютейшей из всех: посмертной.

Здорованье: в руке — ничего.

_____

Долго, сопротивляясь взлому, не говорю, что Блока — лично — не знала. Весь разговор из: (она) — Александр Александрович (я:) — Блок. Чувствую, что я неизмеримо богаче — и ближе. (Как много позже, в данном 1932 г. в разговоре с пушкинской внучкой*: — до улыбки.)

Наконец, через какой-то срок, щадя как всегда — недоступную мне слабость, слабость, которой, со всей своей силой, в жизни — затерта ибо такие с Блоком, а не я — через <пропуск одного слова> пять минут моего уединененного торжества — сдаюсь.

— Я ведь Блока, лично не знала…

_____

Ее рассказ о том как Блок читал мои стихи.

— После каждого выступления он получал, тут же на вечере, груды писем — женских, конечно. И я всегда их ему читала, сама вскрывала, и он не сопротивлялся. (Я ведь очень ревнивая! всех к нему ревновала!) Только смотрел с улыбкой. Так было и в этот вечер. — «Ну, с какого же начнем?» Он: Возьмем любое. И подает мне — как раз Ваше — в простом синем конверте. Вскрываю и начинаю читать, но у Вас ведь такой особенный почерк, сначала как будто легко, а потом… Да еще и стихи, я не ждала… И он очень серьезно, беря у меня из рук листы:

Нет, это я должен читать сам.

Прочел молча — читал долго — и потом такая до-олгая улыбка. Он ведь очень редко улыбался, за последнее время — никогда.

_____

Два слова о H.A.K.

Показывала мне его письма — чудесным сильным старинным почерком — времен деда (Тургенева) а м<ожет> б<ыть> еще и Пушкина, показывала мне подарки сыну — розу и крест, Арлекина, иконку, показывала мне сына: Сашу с его глазами, его веками, его лбом, его губами (единственными). — Похож? похож? — показывала мне себя с сыном портрет — где художник, нечаянно и нарочно, несколько устарашив ребенка, дал совсем Блока, — я сейчас с ранней обедни: сороковой день:

— Помяни за раннею обедней

Мила друга, светлая жена — **

с декабря 1921 г. по 29-го р<усского> апреля 1922 г. (день отъезда) растравляла меня невозможной назад-мечтой: себя — матерью этого сына, обожествляемого мною до его рождения (Вера Зайцева: — «H.A.K. ждет ребенка от Блока и страшно боится, захочет ли он ходить с ней с таким животом», — стихи к Блоку читала с ним в себе!) преклоняла меня перед этим ребенком как пастухов перед Вифлеемским — всё это было, я — любила и ее и сына, было Благовещенье и Рождество — я ведь непорочного зачатия не требую, всякое зачатие непорочно, ибо кровь рождения смывает всё — а Блок был ангел: я ведь крыльев не требую —

В 1922 г., в мае, в Берлине, за столиком Prager-Diele, я — Альконосту *** — только что приехавшему:

— Как блоковский сын?

— У Блока не было сына.

— Как не было, когда… Ну, сын H.A. Коган?

— Кажется, здоров. Но он никогда не был сыном Блока. У Блока вообще не могло быть детей. Да и романа никакого с ней не было.

— Позвольте, а сходство?..

— Сходство, действительно, есть. Его видела (женское имя, каж<ется> поэтесса, секретарша какого-то петербургского Союза писателей или поэтов, — <…> и говорит, что действительно — таинственно — похож.

— Но, милый, я этого ребенка видела: все блоковские черты. Сличите с детской фотографией! И письма видела…

— H.A. ведь-фантазерка, авантюристка, очень милая женщина, но мы все ее давно и отлично знаем и, уверяю Вас, никто, кроме Вас, этой легенде не верит. — Смеются. —

— Но письма, его рукой…

— H.A. могла подделать письма…

— И слово блоковское подделать: — Если это будет сын, я пожелаю ему одного — совести —?!

— М<ожет> б<ыть> он и верил. Она могла его убедить. Я повторяю Вам, что у Блока не могло быть детей. Это теперь точно установлено медициной…