Марина Цветаева. Письма 1933-1936
Шрифт:
12-го июля 1933 г.
Милый Владислав Фелицианович,
— Не удивляйтесь —
Только что получила от Руднева письмо с следующей опаской: — в моей вещи о Максе Волошине я даю его рассказ о поэтессе Марии Паппер и, между прочим, о ее Вас посещении [227] . Всего несколько строк: как поэтесса всё читает, а Вы всё слушаете. Вы даны очень милым и живым, всё сочувствие на Вашей стороне (верьте моему такту и esprit de corps [228] : я настоящих поэтов никогда не выдаю, и, если ругаю — бывает! — то знаю, кому: никогда не низшим). Словом, десятистрочная сценка, кончающаяся Вашим скачком: «простите, мне надо идти, ко мне сейчас придет приятель, и меня ждет издатель…» А через неделю — сидит поэт, пишет стихи — нечаянный взгляд в окно: а в окне — за окном — огромные мужские калоши, из калош шейка, на шейке головка… И тут обрывается.
227
См. письмо к В.В. Рудневу от 19 июля 1933 г. и коммент. 3 к нему, а также «Живое о живом» (СС-4).
228
Корпоративный дух (фр.).
Вы — явно dans le beau r*le [229] : серьезного и воспитанного человека, которому мешает монстр. Весь рассказ (как он и был) от имени Макса Волошина.
И вот Руднев, которого научил Вишняк, убежденный, что все поэты «немножко не того» [230] , опасается, как бы Совр<еменным> Запискам от Вас — за МОЙ рассказ!!! — не нагорело. (NB! Авторской ответственности они (Записки) совершенно не признают.)
229
В хорошей роли (фр.).
230
М.В. Вишняк, — См. о нем. коммент. 24 к письму Ю.П. Иваску от 4 апреля 1933 г. См. также письмо к нему (Письма 1924-1927). …убежденный, что все поэты «немножко не того»… — См. указ. письмо к В.В. Рудневу и коммент. 2 к нему.
— Как быть? — пишет Руднев. Заменить Ходасевича — вымышленным именем? Вовсе выбросить сценку? Спрашивать разрешения у Ходасевича — что-то глупо…
А я нахожу — вовсе нет. И вот, спрашиваю. Если Вы меня знаете, Вы бояться не будете. Если забыли — напоминаю. Если же, и зная, несогласны — напишу вместо Вас просто: ПОЭТ, хотя, конечно, прелести и живости убудет.
Пишу Вам для окончательной очистки совести. Вы, конечно, можете мне ответить, что никакой Марии Паппер не помните, но она наверное у Вас была, ибо она — собирательное.
До свидания, ОЧЕНЬ прошу Вас отозваться сразу, ибо должна вернуть корректуру.
Всего доброго
М. Цветаева
«Я великого, нежданного, Невозможного прошу. И одной струей желанного Вечный мрамор орошу». [231](Мария Паппер. Парус. 1911 г.)
— вот, чем она Вас зачитывала —
Впервые — Новый журнал. 1967. С. 109–110. СС-7. С. 463. Печ. по СС-7.
231
Один из двух примеров «поэзии» Марии Паппер, из ее сборника «Парус», цитируемых Цветаевой в «Живое о живом» (СС-4. С. 208).
46-33. В.Ф. Ходасевичу
Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
19-го июля 1933 г.
Милый Владислав Фелицианович,
Помириться со мной еще легче, чем поссориться. Нашей ссоры совершенно не помню, да, по-моему, нашей и не было, ссорился кто-то — и даже что-то — возле нас, а оказались поссо*рившимися — и даже поссоренными — мы [232] .
232
Историю взаимоотношений М. Цветаевой и В. Ходасевича см., например, вступительную статью С. Карпинского к его публикации писем Цветаевой (Новый журнал. 1967. С. 102–109), публикацию Л. Мнухина «Марина Цветаева и Владислав Ходасевич: новые материалы» (в сб. «Русскоязычные писатели в современном мире». Под науч. ред. М. Полехиной Вена, 2014. С. 52–57) и др.
Вообще — вздор. Я за одного настоящего поэта, даже за половинку (или как <в> Чехии говорили: осьминку) его, если бы это целое делилось! — отдам сотню настоящих не-поэтов.
Итак —
Осенью будем соседями, потому что из-за гимназии сына переезжаем в Булонь [233] .
Как давно я не училась в гимназии! Прыжки с кровати, зевки, звонки — даже жуть берет! И главное — на сколько лет! (Он поступает в первый приготовительный.) У меня было два неотъемлемых счастья: что я больше не в гимназии и что я больше не у большевиков — и вот, одно отнимается…
233
Ходасевич жил в предместье Парижа Булонь-Бийянкур. Переезд Цветаевой в Булонь не состоялся (см. письмо к В.В. Рудневу от 3 октября 1933 г.).
Итак — до октября! Тогда окликну.
Паппер (Марию) перечла с величайшей, вернее — мельчайшей тщательностью и ничего не обнаружила, кроме изумительности Вашего терпения: невытравимости Вашей воспитанности.
Спасибо!
МЦ.
Впервые — Новый журнал. 1967. С. 111. СС-7. С. 464. Печ. по СС-7.
47-33. В.В. Рудневу
Clamart (Seine)
10, Rue Lazare Carnot
19-го июля 1933 г.
Милый Вадим Викторович,
Полное разрешение Ходасевича проставлять его имя: он мне вполне доверяет [234] . Письмо его храню как оправдательный документ.
Я не знаю, кто правил корректуру, — Вы или М<арк> Вишняк, но там предложены (карандашом) некоторые замены (мужской род на женский, знаки), которые я, в случае несогласия, восстанавливаю в прежнем виде, (речь о пустяках, упоминаю для очистки совести!) Мне очень жаль (Вам нет, конечно!), что моя корректура идет к Вишняку, а не к Вам, мы с Вами хотя и ссоримся — но в конце концов миримся, а с Вишняком у меня никакой давности… [235]
234
См. письма к В.В. Рудневу от 11 июля и В.Ф. Ходасевичу от 12 июля 1933 г.
235
…с Вишняком у меня никакой давности… — См. коммент 24 к письму к Ю.П. Иваску от 4 апреля 1933 г.
Ходасевич отлично помнит Марию Паппер и, вдохновленный мною, сам хочет о ней писать воспоминания [236] . Видите, какой у этих одиночек (поэтов) [237] — esprit de corps [238] и имя дал — и сам вдохновился!
Написал мне, кстати, милейшее письмо, на которое я совершенно не рассчитывала — были какие-то косвенные ссоры из-за «Верст», и т. д. [239]
236
Воспоминания В.Ф. Ходасевича о встрече с Марией Паппер были опубликованы в газете «Возрождение» (1935. 10 янв; «Неудачники. Из воспоминаний»). Автор воспоминаний предварил их словами: «…пересказ Цветаевой вышел неточен — не по ее вине: я рассказывал Волошину, Волошин ей — да и то было, по крайней мере, лет пятнадцать тому назад».
237
Ср. у В.Ф. Ходасевича: «Мы же с Цветаевой <…> выйдя из символизма, ни к кому и ни к чему не пристали, остались навек одинокими, „дикими“» («Младенчество» — Возрождение. 1933. 12 окт.).
238
См. перевод на с. 85. — Корпоративный дух (фр.).
239
См. статью В.Ф. Ходасевича «О Верстах» (Современные записки. 1926. № 29), а также коммент. к письму к 11.11. Сувчинскому и Л.П. Карсавину от 9 марта 1927 г. (Письма 1924–1927).
Все это потому, что нашего полку — убывает, что поколение — уходит, и меньше возрастно*е, чем духовное, что мы все-таки, с Ходасевичем, несмотря на его монархизм (??) и мой аполитизм: гуманизм: МАКСИЗМ в политике, а проще: полный отворот (от газет) спины — что мы все-таки, с Ходасевичем, по слову Ростана в передаче Щепкиной-Куперник: — Мы из одной семьи, Monsieur de Bergerac! [240] Так же у меня со всеми моими «политическими» врагами — лишь бы они были поэты или — любили поэтов.
240
Слова Роксаны из 4-го акта комедии Э. Ростана «Сирано де Бержерак» в переводе Татьяны Львовны Щепкиной-Куперник (1874-1952).
А в общем (Мария Паппер Ходасевич — я) еще один акт Максиного миротворчества. Я его, кстати, нынче видела во сне всю ночь, в его парижской мастерской, где я никогда не была, и сама раскрывала окно и дверь от его астмы [241] .
Рукопись получила. Корректуру Вишняку — самое позднее — завтра. Я сейчас, после всей прозы, дорвалась до стихов и с величайшим трудом отрываюсь [242] .
Всего лучшего! Спасибо еще раз за деньги к терму.
241
…сама раскрывала окно и дверь от его астмы. — См. в очерке «Живое о живом» (СС-4. С. 164): «У меня астма, и я совсем не переношу низких потолков, знаете, задыхаюсь». Осторожно свожу по узкой мезонинной лестнице. В зале — совсем пустой и ледяной вздыхает всей душой и телом и с ласковой улыбкой, нежнейше: «У меня как-то в глазах зарябило — от звезд».
242
Речь идет о стихотворном цикле «Стол» (см. СС-2).