Марина Цветаева. Жизнь и творчество
Шрифт:
"…шестнадцать лет и шестьдесят лет совсем не чудовищно, а главное — совсем не смешно… Возможность настоящего пафоса…"
Франциска напоминает Казанове Генриэтту: "Глаза не те, но тот же голос, голос!" Но Генриэтта — приверженка Луны и тьмы, а Франциска, с ее огненно-рыжими волосами, — Солнца.
В плаще и сапогах она явилась к Казанове, чтобы сопровождать его в путь. Сначала, разумеется, он не верит глазам и ушам своим. "Вы — Генриэтта или сон?" Однако девочка — вполне живая, не сон, а реальность. И не только она. Реальность — три сорочки Казановы, которые она зачинила; реальность — боль в руке Казановы, после того как Франциска укусила ее, дабы доказать, что все происходит наяву. Наконец, последняя реальность, заставляющая Казанову поверить в явь происходящего, — оброненная Франциской стразовая пряжка:
Казанова
— Что тут за стекляшка?Франциска, не глядя, скороговоркой
От вашей туфли стразовая пряжка… Вы обронили… Я, когда мела, Подобрала…(И — не выдерживая.)
Нет, я вам соврала! Сама взяла! — О, не сердитесь! — Сразу Опять пришью…Казанова, холодно
Но ты ошиблась: стразы — Не ценятся… Стекляшкой искусил!Франциска
Но вы ее носили?Казанова
Да, носил.Франциска
А я бы с ней спала, и в гроб бы даже…Казанова, хватаясь за сердце
Как бы мне в гроб не лечь от этой кражи!Франциска, всхлипывая
Кусаюсь… Вор… Теперь уж следом, вскачь, Не пустите? Прогоните?Казанова
Не плачь! Не отпущу!После этого диалога любовный сюжет развертывается по всем правилам, начиная с вечернего ужина, который приносит камердинер Жак, и испуганной Франциске приходится спрятаться. Казанова, однако, не забывает о том, что скоро он покинет замок. На прощание он дарит камердинеру свой золотой камзол.
"За день до смерти он выдал ему жалованье за месяц вперед и награду". (Рассказ очевидца о Стаховиче и его слуге.)
Казанова уже не на шутку влюблен: пыл юной Франциски зажег и его старое сердце, которое, впрочем, никогда и не гасло. Франциске кажется, что она скоро умрет; на самом деле сон пророчествует не ей, а Казанове — неугасимой огненной птице Фениксу, восставшему из пепла на ее собственных глазах:
Франциска
А я — умру! — Птиц видеть — не к добру! Иду: костер горит, ну, я — к костру, Ну и потух! — А из золы — петух, Нет, не петух — павлин! — И черный дым: И вдруг — павлин — фонтаном золотым, — Снопом! — Столбом! — уж не павлин, — орел, В ночь, в небеса…Казанова
Уже твой сон сбылся'.Франциска
Не умерла ж!Казанова
Нет, нет, мой мальчик пылкий, И не умрешь!Франциска не догадывается, что это его, Казанову, она видела во сне; ведь только что она сама ему сказала: "Ну и глаза у вас! — Пожар и мрак!"
Ей, между прочим, вовсе не нужно, чтобы Казанова был моложе; это она должна быть старше: "Я слишком молода для вас — вот вся беда!" — сетует она. Любовный "дуэт" продолжается. Франциска затевает игру в жмурки, вкладывая в нее истинно женскую страстность, и одерживает победу. Казанова развлекает ее историями. Эпизод из "Божественной комедии" Франциска не поняла чисто по-детски, а рассказ о том, как на родине Казановы, в Венеции, бросают в море кольцо, чтобы "обручиться" с ним (присяга венецианских дожей на верность республике, — чего Казанова не стал объяснять), вызывает у нее бурный взрыв недетских страстей. Она испугалась, что он тоже "обручился" с морем. "Ревнует к Адриатике!" — восхищенно произносит Казанова. И когда, слегка поддразнивая ее, намекает на трудности пути, в который она собралась с ним следовать, Франциска ведет себя как преданная и любящая подруга. "А если буря нас в пути?.. " — спрашивает он. И слышит ответ: "Всю бурю под плащ!"
…Плащ. Все меньше остается для Цветаевой в этом понятии театрального, декоративного, внешнего; теперь оно приобретает значение не одежды, а символа Романтики.
Неистовая Франциска безудержна. У Казановы вырывается:
Я вас люблю, Франческа.Роковые слова произнесены. Но есть рок сильнейший: Старость, отбрасывающая Казанову и Франциску в два разных века. А два века могут встретиться только на мгновение — с последним ударом полночи, — чтобы разойтись навсегда. И Казанова произносит слова, хоть и прошедшие мимо ушей Франциски (не потому ли Цветаева позднее их исключила?), но бесповоротные:
…На перекрестке двух веков Сошлися стар и млад. Эй, кони, не жалеть подков! Мчать на старинный лад! Что это там? — Где? — Впереди! И щит: цветок и гроздь. Харчевня "Счастье". — Осади! — Я в ней желанный гость. Седой привратник "Время" бдит. — Эй, господин, свой вид! В харчевню "Счастье" вам кредит Давным-давно закрыт. — А ради этих юных глаз Не пустишь? — Не бывать. Года не вышли. Им у нас Раненько гостевать! Туда ж полночный сыч слепой! Опять должать готов! — И — наотмашь — меня стопой Харчевенных счетов!Но Франциска не желает ничего понимать. Сочетание в ней женской страстности и беспредельной наивности передано в пьесе очень точно и тонко. Она зла на Казанову, что не целует он ее с должным пылом, а в ответ на его вопрос: "Скажи, чего бы ты хотела?" — разражается горячей речью, которая вконец ошеломляет Казанову. Она хотела бы все мыслимое счастье: деньги, роскошь, златокудрого ровесника — князя "ста престолов", который оказался бы влюбленным в нее красавцем-женихом, -
Чтоб над моей фатой Три сотни фландрских кружевниц Ослепли… Чтобы ниц — Народы… И когда мой князь Взойдет — весь водомет Шелков, круже'в — все бархата! — И принца-жениха В придачу — весь венчальный хлам — Всё, всё к твоим ногам!Это — кульминация. Дальше напряжение ослабевает; еще несколько нежных минут — и Франциска, как всякий утомившийся ребенок, начинает засыпать, а Казанова — ее баюкать: "Мой огонь низко-низко… Засыпает Франциска, Засы — пает Франциска…"
С ударом полночи он покидает дворец, поручив спящую Франциску камердинеру Жаку, надев ей на палец кольцо со своей руки и поцеловав в губы со словами: "С новым веком!" — Так завершается "Конец Казановы".
Когда, около пяти лет спустя, Цветаева готовила пьесу к печати, она переменила заглавие на "Феникс", притом все упоминания в тексте о чудесной огненной птице убрала. Ушли намеки, остался глубинный символ Любви, ее никогда не затухающего огня.
В творчестве Цветаевой еще не было крупного произведения, в котором столь ликующе была бы явлена человеческая любовь, любовь не в разладе, а в гармонии "земли" и "неба". В лице юной Франциски Психея и Ева не во вражде, а в союзе. Преданная подруга, страстная возлюбленная, верная сподвижница, ласковая сестра — все это Франциска несет в себе, не рассуждая, не размышляя, не колеблясь, не остывая. Этой лучезарностью и одновременно реалистической достоверностью образа Цветаева несомненно была обязана маленькой женщине с горячим сердцем — Софье Евгеньевне Голлидэй.