Чтение онлайн

Не было даже мысли, чтобы взять да бросить то, что ей поручили, или не сделать норму. На фронте воевали три её родных брата, им было там тяжелее, чем тем, кто остался в Чурове. Так думала Клава. И разве могла она подвести хоть в чём-то родных братьев?

Нет, не могла.

Деревня ещё спала, лишь кое-где светились в окнах слабые огоньки.

Клава шла ходко, шаги её гулко отзывались в тишине.

Она всё не могла налюбоваться неожиданным нежным инеем.

Проходя по деревянному мосту, девушка заметила, как восходил пар от речки, где темнел глубокий омут, где так любили в жаркий день искупаться и дети, и взрослые. И она прибегала сюда с радостным желанием быстрее броситься в освежающий поток голубой речки Метелицы.

Внизу на берегу виднелся утоптанный пятачок — любимое место деревенской молодёжи. Уже давно никто тут не собирался. Клава, улыбнувшись, вдруг вспомнила, как однажды она увязалась на пятачок за старшим братом Иваном. Ребята и девчата играли в садовника. Каждый придумывал себе какое-нибудь название цветка, и на это название откликался, когда ведущий-садовник спрашивал про цветок.

В ту игру ведущим был Алёшка Окунев, быстроглазый улыбчивый паренёк с их деревенского края. Когда он проговорил: «Я садовником родился, не на шутку рассердился, все цветы мне надоели, кроме розы», то Кланя, шустро выскочив из-за спины брата, звонко крикнула: «Я — роза!».

Все посмотрели на неё и засмеялись, а Алексей растерялся, не зная что делать. Он, по правилам игры, должен был объясниться в любви к «Розе», а тут девчушка явилась. Но он всё же повернулся к ней, сделал несколько шагов.

— Ишь, прыткая какая! От горшка два вершка, — Алёшка по-доброму улыбнулся, — а уже и целая «Роза»! Кто это тебя сюда привёл?

Теперь уже Кланя не знала, чего ответить, и, повернувшись к брату, умоляюще посмотрела на него.

— Нечего тебе, Леша, задавать вопросы, — сдерживая смех, проговорил Иван. — Коли выбрал «Розу», так веди её до дома.

А что сделаешь?

Правила игры — закон для молодёжи.

Алексей подал руку Клаве, она протянула ему свою ладошку, и, ощутив тёплую его силу, радостно и покорно пошла за ним. Окунев довёл её до калитки, а после вернулся на пятачок, где молодежь играла уже в другую игру, она называлась «Ручейки».

Погружаясь в воспоминания, она и не заметила, как быстро прошла дорогу, и оказалась у самого Троицкого. Всё село стояло, опушённое инеем. Храм назывался в честь Иоанна Богослова, и находился на центральной улице. К его железным воротам спешили старушки.

Клава догнала их.

— Здравствуйте, бабушки! — по деревенской привычке она здоровалась всегда с незнакомыми людьми.

— И тебе, милая, дай Бог всякого добра! — ответила одна из них. — Чай, не Софии ли дочка будешь?

— Софии буду, — подтвердила Клава.

— Какая выросла красавица, да статная, да прихожая, — продолжала бабуля. — Я-то тебя помню ещё махонькой. Пусть пошлёт тебе Господь жениха хорошего.

Клава зарделась, и почему-то подумала про Алексея.

— Спасибо, бабуля, за добрые слова, — обронила Клава.

И на душе у неё стало легко, радостно.

За воротами было высокое крыльцо, она поднялась по нему, открыла старинную деревянную дверь и очутилась в полумраке. Справа на стене висела большая икона Иоанна Богослова. Клава подошла к изображению евангелиста, отвесила земной поклон. В разных местах горели свечи, в храме было тепло, уютно, спокойно.

Отец Николай, седой старец, ещё бодрый духом, подвижный, приступил к службе.

— Благослови, Владыко! — звучно начал священник.

— Господи, помилуй! — раздались на клиросе голоса певчих.

— Благословен Бог наш, — продолжал отец Николай, — всегда, ныне и присно, и во веки веков!

— Придите, поклонимся и припадём к Богу и Цареве нашему, — пели женщины.

Клава неподвижно застыла, внимая словам молитв и песнопений, ощущая их благотворность.

Закваска бабушки Варвары не пропала даром — в сердце внучки жила любовь к Богу, надежда на Его помощь и защиту. И теперь ей казалось, что Бог никогда не оставит её без милости.

Люди всё ещё подходили, большей частью — женщины, чьи мужья или сыновья были на войне. На их лицах лежал отпечаток грусти, печали. Кто молился уже за упокой убитых на фронте, кто просил Господа сохранить близких от смерти и ранений. Клава тоже, когда обращала свой ум к Богу, молилась за Ивана, Павла и Дмитрия.

Душа её незримо наполнялась покоем и радостью, утренняя печаль растаяла без следа.

Служба уже подходила к завершению. Клава, когда был краткий перерыв перед причастием Святых Христовых Таинств, приблизилась к иконе Спасителя. Из юного её сердца полилась тёплая мольба:

— Господи, — просила сердцем, — пошли мне суженого, любимого, дорогого на всю жизнь; Господи помилуй!

Отец Николай, когда Клава подошла к кресту по окончании Литургии, узнал её, показал рукой в сторону.

— Подожди, моя милая, здесь, — ласково попросил он.

У отца Николая было чуть скуластое лицо, окаймлённое густыми усами и небольшой бородой, черноватой у подбородка, а к низу — седой; голубоватые большие выразительные глаза, высокий лоб, на котором слева уже обозначились глубокие морщины. Несмотря на вроде бы суровый вид, отец Николай излучал доброту, будто из него исходило свечение. И всякий, кто хотя бы взглянул на церковного служителя или перемолвился словом, сразу чувствовал какую-то радость, чувствовал, как поднималось настроение.

Отца Николая знали в окрестных деревнях, уважали за то, что стоял в Вере непоколебимо.

Как-то, перед самой войной, священник зашёл в лавку купить что-нибудь по хозяйству. Встал в очередь за хлебом. Открылась дверь, прямо к нему подбежал незнакомый мужик.

— Просили передать, — выпалил он, — вас приглашают в милицию. В сельсовет просят идти.

Просят — так просят!

Отец Николай, выйдя из очереди, пошёл в сельсовет. Зашёл, смотрит, сидит начальник в форме, ждёт. На столе перед ним лежит пистолет.

— Знаешь, кто я такой? — грозно спросил он священника.

— Уберите вашу пушку, — вместо ответа попросил священник и показал глазами на пистолет.

— Ну, кто я? — наседал гость.

— Знаю, — бросил служитель, — из НКВД, наверное, по мою душу приехали.

— Правильно! — подтвердил начальник. — Для тебя пуля давно отлита!

— Не достанете меня, — спокойно возразил отец Николай. — Надо мной власть Христа, у вас не получится.

Начальник побагровел, взял со стола пистолет и положил в кобуру.