Чтение онлайн

— Хорошо, тетя Дуня, я поняла, — сказала Клава.

Корзины, набитые сеном, она относила легко, даже с радостью, так было приятно, что кормит бурёнок. Но к концу первого ряда яслей Клава уже почувствовала усталость. Она прошла в сторожку около склада, где топилась печь-буржуйка и присела передохнуть. И, разморённая теплом, уснула. Сквозь сон услышала, что кто-то громко звал её.

Осокина открыла глаза, перед ней стояла соседская девчонка Таня.

— Тётя Клава, — закричала она, — бегите скорей, там вашей маме плохо.

Тревога захолонула в сердце, Клава вскочила, и, даже не застегнув телогрейку, бросилась с фермы.

Утром, когда дочь ушла, Софья Алексеевна, скромно позавтракав, уселась у окошка, откуда хорошо была видна деревенская улица. Чутьё подсказывало ей, что Павлуша, а он должен был ныне принести почту из села Троицкого, непременно вручит и ей какую-нибудь весточку от сыновей. Ну, не может она не получить письма. Старшая Осо-кина была настолько уверена в этом, что, завидев в конце улицы нескладную фигуру Павлуши, быстро накинула на плечи тёплую шаль и торопливо посеменила ему навстречу.

Почтальон тоже увидел вышедшую из избы Софию Алексеевну и почему-то сразу остановился, как бы размышлял — идти ему дальше или нет? Потом открыл сумку, достал оттуда бумажку, пошёл к Осокиной.

Павлуша вручил ей похоронку.

— Что там? — спросила она. — Не вижу!

От волнения глаза у неё заслезились.

— Крепись, София Алексеевна — похоронка тебе пришла, — глухо проговорил Павлуша. — Написано в ней вот это.

Почтальон взял из её рук извещение.

— Страший лейтенант Осокин Иван Ефремович погиб смертью храбрых, — читал почтальон, — в боях на Волховском фронте…

И он опять передал похоронку матери.

София Алексеевна побледнела, в её глазах померк свет.

— Ой, плохо мне! — стонала она. — Ой, за что же мне такое горюшко-то!?

И, потеряв сознание, упала на дорогу.

Когда Клава подбежала, почтальон пытался привести Софию Алексеевну в чувство. Дочь стала помогать ему. Вдвоём они делали ей искусственное дыхание, поднимали голову, похлопывали по мертвенным щекам. Наконец, она очнулась, обезумевшим от горя взглядом посмотрела на дочь и почтальона, не узнавая их.

С помощью Клавы София Алексеевна кое-как встала на ноги.

— Ой, плохо мне, — всхлипывала она. — Ой, душа оборвалась во мне.

Клава с трудом довела её до избы и уложила на кровать в горнице.

Села возле впавшей опять в забытье матери и сама заплакала.

Вечером к Осокиным зашёл бригадир Иван Данилович Афанасьев, у него была седая борода, ему перевалило на седьмой десяток, но он ещё бодро бегал и руководил. Деревня, конечно, уже знала о беде, свалившейся на голову Софьи Алексеевны. Афоня посочувствовал её горю и спросил Клаву про лесозаготовки. Завтра надо было выезжать на сборный пункт в село Троицкое.

— Нет, я мать не могу оставить, как хотите, а я не поеду, — отрезала Клава.

Бригадир сочувственно покачал головой и, ничего не сказав, вышел.

Опираясь на металлический костыль, по улице медленно шёл солдат, только что его подвезла в село Троицкое попутная машина из райцентра. Ходьба давалась военному с трудом. Он останавливался, глубоко вбирал ноздрями прохладный воздух, откашливался и опять переставлял ноги.

Солдат направлялся в Чурово.

Навстречу ему из Чурова катила подвода, запряжённая старой кобылой. На ней, как цветы на летней клумбе, пестрели разноцветные платки, женская команда ехала на лесозаготовки.

Подвода поравнялась с военным, который остановился на обочине:

— Эй, служивый, давай в наш малинник, — по-озорному прокричала одна из бойких девушек, — в лесу веселее будет работать.

На подводе весело рассмеялись.

Солдат только улыбнулся, но никак не отреагировал на заманчивое предложение.

И он поразился тому, что свои же деревенские девушки и женщины, которых всех знал, не признали его, проехали, не остановились, отчего на душу легла горечь.

По улице шёл домой Алексей Окунев.

Да, узнать фронтовика было мудрено.

Он спал с лица, щеки ввалились, из-под шапки белела седая прядь, на подбородке, заросшем щетиной, темнел шрам. Только большие карие глаза, смотревшие всегда на мир чуть удивлённо, остались от прежнего Алёшки, которого знали в Чурове.

— Погодите-ка, бабы, — вдруг спохватился Афоня, — человек вроде бы и наш.

Бригадир спрыгнул с подводы, побежал назад. Он остановился перед солдатом, вглядываясь в него.

— Никак Алексей? — выдавил бригадир. — Откуда ты взялся?

— Я, я, дядя Иван, — ответил Осокин. — Чего, не узнаёте меня? Видишь, из госпиталя выписали, пробираюсь домой.

— А, вон что! — протянул Афанасьев и подал Алексею ладонь.

Они обменялись рукопожатием.

— Ты погоди чуток, щас я сдам баб на пункт и обратно поеду, — сказал бригадир. — Подвезу тебя, чего тебе мучаться.

— Ладно, — согласился Окунев, — подожду, а то идти мне тяжеловато.

— Вижу, что не так легко, — кивнул Афанасьев и побежал к подводе.

Возвратившись, Иван Данилович помог Алексею водрузиться на подводу. Бригадир стеганул концами вожжей по боку колхозную кобылу, и они поехали в сторону Чурова.

— Ну, чё делается на фронте? — с нетерпением повернулся бригадир к солдату.

— Воюют мужики, чего ещё, — неохотно отозвался Алексей. — Я ведь, дядя Иван, давно с передовой, полгода в госпиталях провалялся. В живот осколок мины угодил, еле спасли доктора, сам понимаешь.

— Да, да, — протянул Иван Данилович. — Хорошо, что живой, а то осколком мины и насмерть забило бы.

— Хорошо, — согласился Алексей. — Ничего, оклемаюсь, выберусь, не в такие переплеты попадал. Ты лучше, дядя Иван, расскажи, что в деревне у нас?

Бригадир поведал последние новости, в основном, грустные — кто умер, кто погиб на войне. Не забыл упомянуть, что на днях пришла похоронка на Ивана Осокина.

Алексей тяжело вздохнул.

— Жалко Ивана, — проронил он.

— А как не жалко! — подхватил бригадир. — Он же, помнишь, перед войной женился на Ульяне Антоновой, мальчик у них родился, назвали Николка. Думали, когда началась война, что ему из-за младенца дадут отсрочку, а, видишь, не дали, забрали, а теперь вот так получилось.