Чтение онлайн

Благодаря знакомствам из сада на Елисейских Полях у нас сохранился и замечательный словесный автопортрет Пруста. В конце XIX века еще оставалось модным делать записи в альбомах своих друзей. Одна из подруг Марселя — Антуанетта Фор, дочь будущего президента Франции Феликса Фора, привезла такой из своей поездки в Англию. В толстой тетради, на обложке которой красовалась надпись «Исповеди», были на английском языке сформулированы вопросы, ответы на которые предполагали довольно высокий уровень самоанализа. Пруст заполнил вопросник в переходном возрасте, когда ему было лет 13–15, потому ответы на некоторые вопросы носят еще детский характер, а на другие — демонстрируют интеллектуальную зрелость. Среди «признаний» первого типа, например, определение несчастья — «быть разлученным с мамой». Среди реакций более взрослых — объяснение того, какие люди вызывают его отвращение: «те, кто не понимает, что такое добро, не знает, что такое нежность и привязанность».

Особенно удивляет ответ на вопрос о том, какие недостатки Пруст готов простить окружающим. В своем рассуждении он дает концентрированное выражение всего своего дальнейшего творчества. Пруст объявляет, что он готов примириться с «частной жизнью гениев». В этой фразе ясно прослеживается основная идея критического этюда «Против Сент-Бёва»: в нем писатель рассуждает о том, что повседневная жизнь одаренных людей не имеет ничего общего с их творениями, а потому недостатки писателя, проявляющиеся в повседневности, не должны влиять на оценку достоинств их произведений. Таким образом, обнаруживается, что Пруст начал размышлять над одной из главных для его философских построений проблем еще в совсем юном возрасте.

Этой же счастливой эпохой датируется и первое известное биографам любовное увлечение Марселя. Зимой 1886/87 года, когда Прусту было 15 лет, его внимание привлекла Мария Бенардаки, дочь Николая Бенардаки, придворного церемониймейстера русского царя, разбогатевшего, по слухам, на продаже чая, а после женитьбы покинувшего свой придворный пост и поселившегося в Париже. У него и его супруги, в девичестве Мари де Леброк, было две дочери — Мари и Нелли, высокие элегантные девушки, часто приходившие в сад на Елисейских Полях. Можно предположить, что автобиографический пассаж из «Жана Сантея», где герой описывает Мари Косищев, которой он увлечен, был вдохновлен Марией Бенардаки. Жан Сантей упоминает длинные темные волосы, голубые насмешливые глаза и розовые щеки, «которые светились тем здоровьем и той радостью жизни, которых недоставало Жану». Розовый цвет, упомянутый в этом описании, навсегда останется одним из самых любимых в изысканной палитре Марселя Пруста, где преобладают оттенки, напоминающие благородные металлы и драгоценные камни, а также цвета, отсылающие к картинам любимых им художников (как, например, голубой Джотто).

Марсель рассказывал, что если Мари не появлялась в парке из-за плохой погоды, то он не мог сдержать слез разочарования. Однако родители и молодого человека, и девушки считали это увлечение слишком ранним и совершенно не соответствующим их социальным амбициям. Родители Мари искали для нее более аристократическую партию: в конце концов она выйдет замуж за князя Мишеля Радзивилла, представителя старинного польско-литовского аристократического рода. Родители же Марселя считали семейство Бенардаки слишком эксцентричным: говорили, что мадам Бенардаки интересуется исключительно «любовью и шампанским» и носит слишком вызывающие наряды. Впрочем, родители Пруста скоро пожалели о своем запрете — ведь довольно быстро увлечение девушкой не своего круга было замещено наклонностями гораздо более досадными.

Встречи с друзьями в саду на Елисейских Полях были одним из главных удовольствий юного Марселя. Однако наслаждение от них часто прерывалось приступами астмы. В первый раз Пруст пережил столкновение с этой болезнью в возрасте девяти лет после долгой прогулки с родителями по весеннему Булонскому лесу, расположенному совсем рядом с Отеем. Робер Пруст вспоминал, что болезнь застала родителей будущего писателя врасплох: приступ был настолько сильным, что Адриен Пруст не надеялся больше увидеть своего сына живым.

Растерянность Адриена Пруста, не знающего, что предпринять для спасения своего отпрыска, объяснима: причина возникновения астмы в конце XIX века была неизвестна. Считалось, что загадочная болезнь провоцируется психологическими проблемами. Потому, кстати, во многих ранних работах, посвященных биографии писателя, истоки заболевания искали в его излишней нервозности. Однако современная медицина склоняется к тому, что астма является не психологическим, а органическим заболеванием, одной из разновидностей аллергии. Это значит, что версии о том, что болезнь Пруста была воображаемой, что она позволяла ему иметь большее внимание со стороны его родителей, что она была вызвана ревностью к брату, и другие им подобные не являются достаточно обоснованными. Следует при этом отметить, что сама болезнь может изменить характер страдающего ею: пациент может стать более раздражительным, чувствительным, боязливым. Кроме того, и сами кризисы могут иногда быть вызваны психологическими причинами, например сильным волнением. Однако эти факты, показывающие связь болезни с психологическим состоянием астматика, не отменяют главного вывода об органических причинах заболевания.

В первые годы после появления приступов родители и сам Марсель надеялись, что его можно будет вылечить, что заболевание пройдет с возрастом. Действительно, в ходе болезни бывали недолгие ремиссии, однако полностью победить астму ему так и не удастся, недуг будет во многом определять его образ жизни и в конце концов станет одной из главных причин его смерти.

В октябре 1882 года Марсель Пруст начал учебу в лицее Фонтан, который с 1883 года сменит название на Кондорсе. Он поступает в пятый класс (во французской системе образования в период обучения в лицее счет годам идет в обратном порядке, начиная с шестого класса). Прусту 11 лет, и он уже посещал занятия в частной школе Пап-Карпантье, а также занимался со своей мамой и бабушкой немецким и латинским языками. Кроме того, он уже очень любит читать. Так, в послании своей двоюродной сестре Полине в сентябре 1880 года он пишет, что отправляется на отдых в Дьеп и в восторге оттого, что сможет провести время за чтением.

Выбор лицея Кондорсе родителями Пруста определялся несколькими причинами. Начнем с того, что он был расположен совсем близко от дома будущего писателя. Кроме того, он, без сомнения, являлся одним из самых престижных учебных заведений Парижа: лицей отличался хорошо продуманной педагогической системой, благодаря которой его в течение всего XIX века выбирали для своих детей семьи, принадлежавшие к прогрессивной французской буржуазии. Здесь, как и в некоторых других лицеях Парижа, обучался будущий правящий класс французского общества, что и учитывалось дирекцией и при приеме на работу преподавателей, и при определении направления обучения. Отбор учителей шел среди тех, кто не просто победил в самых престижных конкурсах, но и выделился на поприще конкретной деятельности в области журналистики, литературы, философии, политики. В преподавании предметов акцент ставился не только на накоплении знаний, но и на практическом их применении, потому учащихся поощряли к выполнению заданий, которые предполагали способность ясно выражать свои идеи в письменной форме, а также выступать перед публикой; им настоятельно рекомендовали издавать собственные рукописные журналы. Ведущее положение в лицее занимали гуманитарные предметы. При этом предполагалось, что ученики должны иметь представление не только о классической, но и, что особенно важно, о современной культуре. Например, лицеисты не только посещали театральные представления, но и учили наизусть монологи героев из самых популярных пьес. Таким образом, с юности они были включены в современную им культурную жизнь и как зрители, и как активные участники благодаря своим учителям и практическим заданиям. Можно сказать, что подход дирекции Кондорсе был ориентирован не на прошлое, а на современность и будущее, что и определяло особенную привлекательность лицея.

Многие ученики упоминали о доброжелательной, открытой атмосфере, царившей в учебном заведении. Так, Робер Дрейфюс, один из друзей Пруста, рассказывал, что лицей Кондорсе напоминал разновидность кружка, чья привлекательность была настолько велика, что некоторые ученики старались приходить задолго до начала занятий: им не терпелось встретиться друг с другом и побеседовать под легкой тенью деревьев, украшавших двор на улице Авр, ожидая сигнала барабана, который скорее советовал, чем приказывал войти в класс. Дисциплина не была жесткой, она казалась семьям учеников даже слишком свободной.

Несмотря на несомненные достоинства, лицей имел репутацию дилетантского в сравнении с более высоко котировавшимися учебными заведениями, расположенными на левом берегу Сены, в Латинском квартале. Считалось, что в лицее Генриха IV или в лицее Людовика XIV можно получить более глубокие и серьезные познания. Впрочем, учебные заведения на левом берегу были скорее известны тем, что открывали доступ одаренным провинциалам для продвижения в столице. Для тех же парижских семей, которым средства позволяли гарантировать и выгодное место, и удачную карьеру для своих детей, строгости этих лицеев казались излишними. Не исключено также, что родители Марселя предпочли Кондорсе и по другой причине: их сын был болен астмой, и они опасались, что слишком усиленные занятия могут пагубно сказаться на его здоровье.