Чтение онлайн

Вот как покойный улавливает дух времени. В стремлении соответствовать ему Жуков перебрал. Судите сами: Георгий Константинович отсылает нас к четвертому тому «Истории Второй мировой войны 1939–1945». Любопытный читатель, проверьте выходные данные четвертого тома, сравните с датой смерти «маршала Победы». Гарантирую: обхохочетесь.

Спешу донести, что к волшебным трансформациям мемуаров величайшего полководца всех времен и народов я тоже имею некоторое отношение. Я тоже, так сказать, руку приложил.

В советской историографии было принято войну против Гитлера называть «Великой» и даже «Отечественной». Эти названия серьезные историки пишут с большой буквы. А словосочетание «Вторая мировая война» они писали с малой буквы: этим они подчеркивали важность войны на советско-германском фронте и полную неважность той же войны на других фронтах.

Я неоднократно (например, в книге «Самоубийство: Почему Гитлер напал на Советский Союз» [4] ) напоминал грамотеям: имя собственное, как ни крути, надо писать с заглавной буквы. И еще: война Советского Союза против Германии – это часть Второй мировой войны. Не может часть быть больше целого. Если часть заслуживает заглавной буквы, то извольте и целое с заглавной буквы писать.

Спорить никто не стал, но понемногу словосочетание «Вторая мировая война» в официальной коммунистической прессе стали писать как положено – с заглавной буквы. Через 25 лет после своей смерти Георгий Константинович Жуков тоже перестроился на общий лад, уловил дух времени, и теперь строго блюдет правила русской грамматики; сомневающимся предлагаю сравнить первые и последние издания «Воспоминаний и размышлений».

Слово «Рейхстаг» (если речь идет о здании, а не о высшем законодательном органе Германии) и словосочетание «Имперская канцелярия» – тоже имена собственные. Я их пишу с заглавной буквы, а Жуков – пока со строчной. Дальше по тексту этой книги слово «Рейхстаг» и другие имена собственные читатель встретит в обоих вариантах: цитируя Жукова, я не имею права переделывать его текст на свой лад, по своему пониманию и усмотрению, но твердо уверен в том, что свое отношение к соблюдению правил грамматики покойный Жуков еще изменит.

Ставит в тупик заявление Жукова о том, что «о многом говорить еще преждевременно».

Это о чем – преждевременно? Война завершилась, враг повержен, о чем же нельзя говорить? И почему?

Жуков умер через 33 года после германского вторжения, так ничего о войне и не рассказав. Все, что написано в его мемуарах, было известно до него, было опубликовано другими авторами. И если в последних изданиях книги Жукова появляются новые моменты, то новыми они являются только для «Воспоминаний и размышлений». Все «новые моменты» аккуратно переписаны из чужих книг – из той же «Советской военной энциклопедии», например. Сам Жуков никаких секретов не открыл.

И как прикажете совместить заявления великого полководца о том, что он способен говорить только правду, с его же откровением в том же абзаце о том, что время говорить правду еще не пришло?

И зачем пенять на цензуру, если сам не готов говорить без утайки? Неполная правда есть неправда, то есть ложь. Сокрытие исторической правды – преступление против собственного народа. Народ, который не знает своей истории, обречен на поражения, вырождение и вымирание. Среди прочих в послевоенном вырождении русского народа виноват Жуков.

В те славные времена, когда великий полководец якобы работал над своей «самой правдивой книгой о войне», тысячи честных людей писали «в стол». Почему Жуков так не поступил? Некоторые публиковали правду в самиздате и тамиздате. Если это единственно возможные пути правды, почему Жуков ими не воспользовался? Почему, наконец, Жуков не бежал за границу, в свободную страну, где он мог бы рассказать правду о войне? Струсил?

Возразят: Жуков был не одинок, о войне врали многие. Согласен: врали, но не до такой степени.

Своей, мягко говоря, излишней разговорчивостью Жуков нанес невосполнимый урон всем народам бывшего Советского Союза.

Но, сам того не ведая, Жуков своей необузданной говорливостью вредил и коммунистической власти. Заявив, что было на войне нечто такое, о чем не следует вспоминать, Жуков нанес смертельный удар коммунистическому термину «Великая Отечественная война». Действительно, что это за «священная война», в детали которой «великий стратег» вникать не рекомендует?

Если, по убеждению Жукова, через треть века не настало еще то счастливое время, когда можно говорить правду о войне, то когда оно настанет? Когда все свидетели уйдут в мир иной? Когда почистят все архивы и «за ненадобностью» сожгут все лишнее, неактуальное, не соответствующее историческому моменту?

Во втором издании «Воспоминаний и размышлений» была усилена позиция Жукова в вопросе о том, что правду о войне говорить нельзя:

Опубликовано сие через 30 лет после завершения войны и больше чем через треть века после германского вторжения. О великий радетель нашей безопасности! Да что же это за тайны такие? Списаны танки, заросли крапивой взорванные укрепления, обвалились окопы и траншеи, распущены корпуса, армии и фронты, Гитлера давно нет, и Сталина тоже, наши фронтовики к тому моменту большей частью вымерли…

Но великие тайны остались. Если их раскрыть, будет нанесен вред обороне Советского Союза и боеспособность армии упадет!

Но вот, подобно гниющему трупу, Советский Союз окончательно разложился. Главная причина: в стране категорически запрещалось говорить правду. Разрешалось только врать. Все снизу доверху пропитано враньем. Обманывая народ во всем, правители сами проникаются верой в свои выдумки. Надо было принимать решения, и они их принимали, основываясь на ложных представлениях. А раз так, то и решения их не могли быть правильными.

Непроницаемым слоем вранья покрыта вся советская история, и прежде всего – история военная. После смерти Жукова прошло еще чуть ли не четыре десятка лет, но официальные сочинители так ничего нового и не открыли.

Тем временем идут миллионами все новые и новые тиражи жуковского творения. И в каждом молотом по нашим головам бьет призыв не затрагивать вопросы, «раскрытие которых может нанести вред обороне»… Советского Союза.

Для придворных историков мемуары Жукова – основа и несокрушимый фундамент истории войны. Они бесстыдно ссылаются на «Воспоминания и размышления», хотя знают, что есть темы, – как утверждал сам Жуков, их несколько, – которые вообще нельзя трогать. Правду о войне раскрывать нельзя, а то невзначай, как учил Жуков, можно нанести вред обороне Советского Союза – обороне страны, которой больше нет.

У меня просьба ко всем защитникам Жукова: объясните, что имел в виду величайший стратег! Назовите те запретные темы, которые, по мнению Жукова, нельзя обсуждать. Так и быть, если обсуждать нельзя, обсуждать их не будем. Но вы их назовите. А то ведь откуда нам знать, о чем можно говорить, а что обсуждению не подлежит?

О чем же рано говорить через десятилетия после войны? О штрафных батальонах? Жуков на войне штрафников видом не видывал и слыхом о таких не слыхивал. В мемуарах он этих рабов войны не вспоминал и об их судьбах не размышлял. Но народ об этом знал и без Жукова. В те годы, когда Жуков якобы писал мемуары, Владимир Высоцкий на всю страну хрипел про штрафные батальоны, не дожидаясь, когда разрешат говорить правду.