Чтение онлайн

Вчера звонили из Союза кинематографистов. Чехи собираются в толстом литературном журнале издать сценарий «Зеркала».

[Текст вырезки из «Известий» от 8.2.1979 г., см. Приложение {1} [6] ]

Это частное письмо в адрес Н. Зоркой в связи с ее статьей в «Кинопанораме» обо мне (где-то осень прошлого года):

«Глубокоуважаемая Нея Марковна:

Прочла в свежей „Кинопанораме“ Ваши „Заметки к портрету Андрея Тарковского“, и мне захотелось Вам написать.

Я не знакома с Тарковским. До меня, как до многих, лишь доходят рассказы о его трудной судьбе, мужестве, бескомпромиссности, о трудной судьбе почти всех его фильмов. (В чем отчасти повинен и Ваш цех критиков, и что сами Вы признаете.)

Я — лишь зритель его фильмов. Фильмов, которые не кажутся мне таинственными, как иероглиф. Мне понятны мысли Тарковского, его историзм, его озабоченность судьбой России. Форма его фильмов, возможно, и сложна, и потому кто-то, выходя из рабочего клуба, как Вы пишете, может действительно не понять фильм Тарковского. И это действительно тревожный знак. Однако повинен тут не столько Тарковский, сколько „незнанья жалкая вина“, ибо наш зритель не видит сложных фильмов Пазолини, Бунюэля, Алена Рене, Феллини — тех больших художников, которые работают в мировой культуре и среди которых Тарковский занимает ведущее место.

Форма фильмов Тарковского, возможно, и сложна, но мне они понятны, я люблю его фильмы. И знаете, мне даже кажется, что он, Тарковский, говорит простые вещи… И потому, знаете ли, мне как-то не важно, почему мертвая птичка (и чего она символ?) капнула перышком на простыню. И уж совсем мне не интересно, что Дама в темном платье из „Зеркала“ — это директор картины Тамара Огородникова (что, кстати, знает узкая каста посвященных!). Для меня эта сцена таинственна и прекрасна, потому что метафорична. Я могу только блуждать в своих фантазиях, гадая, что Дама эта — внутренний голос героя, „свой Бог“, который есть у каждого человека, то вдохновение, которое редко нисходит, чтобы человек мог разгадать спущенный ему шифр судьбы. Или это — Поэзия…

Эта сцена, по слову Цветаевой, самознак и самосмысл, необходимый в фильме Тарковскому. Так я думаю. Ну, а критик — ведь он всего лишь вторичен, не правда ли? Он толкователь. Это не уничижение. Это его место. Мера его свободы и дистанции. Неукоснительность его „на Вы“ с художником. А так ли уж Вы, Нея Марковна, убеждены, что окончательностью слов можно дознаться до смысла и самосмысла, не убив их?

Я Вас спрашиваю об этом неслучайно, потому что у Вас, критика такого таланта и ранга, стишком часто встречаю в этой статье нарушение этических норм, нарушение этого неукоснительного „на Вы“ с художником. Со сверкающей свободой Вы пишете, например: „Ведь легко вывести формулу таланта балерины или живописца; определить формулу таланта кинематографиста — мы еще не умеем“. (Прелестно это скромное еще…)

Нея Марковна, но почему в чуждом Вам ремесле, в заведомо чуждом Вам роду искусств Вы убеждены, что эта формула так легко выводима? И кому она нужна? Я представила себе наш балет в виде некоей таблицы Менделеева. Уланова, Плисецкая, Васильев… И у каждого формула! А какая формула, на Ваш взгляд, у Анны Павловой, у Марго Фонтейн? И дальше — все, о чем Вы пишете, вызывает уже скепсис, раздражение, недоверие. А уж когда Вы беретесь давать Тарковскому советы — побольше легкости, юмора, скепсиса в отношении к своему художеству, когда Вы желаете ему преобразиться в Иоселиани, то тут уж позвольте Вас спросить: что это за дурная развязность? Откуда она в Вас? А уж что до „моцартовского“ — „куда уж больше!“ — легкого начала то после превосходной книги Чичерина о Моцарте эти эпитеты в устах критика просто бранные потому что невежественные!

Нея Марковна, мне бы тоже хотелось последовать Вашему примеру и дать Вам совет: осените робостью свои уста когда произносите имя большого художника.

С уважением, Рена Шейко».

Андрюша Смирнов и Серг[ей] Соловьев звонили в «Иск[усство] кино» и поздравляли со статьей из «Сопоставлений». Ростоцкий и Бондарчук возмущаются. Надо скорее делать книгу и выпускать ее. Сейчас напечатают.

О фестивалях не может быть и речи. Ермаш отказал Канну, сказав, что картина настолько хороша, что он хочет ее выставить на Московском фестивале (?!).

Сейчас еще только печатается копия. 14.V будет первая — пойду в лабораторию смотреть.

Вчера разговаривал с Сизовым о письме с итальянского ТВ по поводу постановки. Он говорит, что писем еще не было. А как будут (он тоже должен получить одно), то сразу будет дан ход этому делу. Дай-то Бог! Неужели это возможно?

Из моих планов нарушилось уже то, что нет Канн. Не рухнули ли они все тем самым?

Письмо итальянцы послали 27 апреля. Никак не могу решиться окончательно.

На днях Лариса едет в деревню привести в порядок дом. Едет с Рашитом.

Был в Риге. (Бюро П[ропаганды] Сов[етского] К[иноискусства].) Заработал 400 рублей за 4 дня (7 выступлений и 20 минут на телевидении). Устал. Скучно. Как я не люблю эти «встречи со зрителем»! Если бы не нужда, никогда бы не согласился.

Лариса разговаривала с Лорой, а сегодня и я выяснил. 4 дня назад письма ит[альянского] ТВ вручены (с оказией) Сизову, Ермашу, Шауро. Завтра пойду к Сизову.

Лариса с Араиком и Рашитом уехала в деревню. Послал ей 200 рублей. Ах, если бы Италия удалась!

Сегодня кое-кто из студийных смотрели фильм в третьем зале. Все находились в обалдении.

Вчера в Москве в кинотеатре «Тбилиси» началась ретроспектива Иоселиани. Я представлял его и его «Пастораль».

Меня со «Сталкером» зовут в Киев, Ленинград, Сибирь, Таллин и т. д. и проч[ее].

Буду вести здесь денежные записи.

Май: 170 р. — зарплата Л. и А. Т.

(100 р. — заказ в деревню).

Конец мая: 400 р. — 7 выступлений и ТВ.

Рига: (200 р. за квартиру, 200 р. в деревню).

Встретился с С[ашей] Мишариным, с которым никак не мог встретиться: вчера — проспал свидание с ним, сегодня забыл о нем и вспомнил слишком поздно. С задержками торопился к сроку, и, опоздав на 30 минут, все-таки застал. Какой-то он вторичный. Не пьет.

Познакомился с двумя милыми какими-то молодыми людьми. Он — Коля, из Ленинграда. Она — Таня, из Москвы. Верующая.

«…Я-то убежден, что нас ждут необыкновенные сюрпризы. Жаль, что нельзя себе представить то, что не с чем сравнить.

Гений, это — негр, который во сне видит снег…»

(Набоков. «Дар»)

Если говорить о том, в чем я вижу свое призвание, то оно в том, чтобы достичь абсолюта, стремясь поднять, возвысить уровень своего мастерства. Достоинство мастерового. Уровень качества. Утерянный всеми, потому что не нужен, и заменен видимостью, похожестью на качество. Я хочу сохранить уровень качества. Как Атлант, держащий на плечах землю. Ведь мог же он ее, устав, просто сбросить. Но не сбросил, а держал почему-то. Кстати, в этой легенде самое удивительное именно это, не то, что удерживал долгое время, — а не сбросил, обманутый, а держал.

«…У Ленина „Травиата“ исторгала рыдания…»

(Набоков. «Дар»)

Хочу попросить Фридриха написать сценарий для Энна: я никак не смогу сам. Придется заплатить.

Морская соль — 2 ст. ложки.

Хвойный экстр. — 1 коф. л.

Баклаж. шкурка — 1 коф. л.

Аир (корень) — 1 коф. л.

На растительном масле. Натирать десны.

Прополис — 5 г. В темную керам. посуду.

Неделя — полторы, залить 150 гр. спирта.

Процедить, осадок соединить с борн. ваз.

Раствор сварить.

360 г отвара дубовой коры смешать с настойкой на 150 г.

Полоскать.

Книжка начата 17. VI.1979На с. 210: Андрей Тарковский на съемках «Времени путешествия», Италия

Получил в Бюро пропаганды 330 р. и до этого (задолго) зарплату рублей 170 — мою и Ларисы.

Коля Шишлин рассказал, что Ермаш сообщил ему о том, что я действительно еду работать в Италию, но что напрасно я надеюсь на заработок, который будет невелик оттого, что огромную часть его я вынужден буду отдать в посольство.

NB! Перенести в эту книжку записи для «Путешествия» из дневников.

Гамбаров Шамье Интеральянц ГмбХ (ФРГ). Проверить в Италии.

* «Глас вопиющего в пустыне».

Интерьер пустого заброшенного храма.

Пустыня.

Голос человека: Боже! Боже! (много раз) Ответь!

Камера отъезжает в интерьер пустого заброшенного храма, внутри шепчутся голоса:

Первый: Ответь ему. Отзовись… Видишь, как он мучается (страдает).

Он: Как же я ему отвечу? Что он подумает? Разве он поверит, что я Бог? Нет-нет… я ни в коем случае не должен показывать своей заинтересованности.