Маша и ведьмак
Шрифт:
— Вижу, вижу, — старый ведьмак едва владел языком, чуть не вывернул глаза, чтобы посмотреть на сына. — Марина, Степан, нету…
— Да, отец, их больше нет, — сын, не поднимаясь с колен, виновато опустил голову. — Я тоже ухожу. Радон тяжело ранен, хочу на его место. Предгорье устало от его мелких пакостей и фокусов!
— Вишь чего задумал, голубчик — забубнила Селена у него над головой. — Худой ты ведьмак, да и не ведьмак вовсе, рожден не знамо зачем. Куда тебе на место Радона? Ступай, попробуй, прихлопнут тебя, не иначе…
Голова отца заметалась по подушкам, ничего больше в его теле не двигалось, — он возражал ведьме и соглашался с сыном. Как тогда, в больнице, увидев рядом с сыном дочку священника, он, чувствуя важность момента, набрался сил и сказал:
— Берегись, я не прошел путь…
Антоний вскинул голову и вскочил на ноги. Он не знал, что отец тоже проходил дорогу до священного дуба, — речи об этом он никогда не заводил. От волнения в легких у молодого ведьмака собрался воздух, который сдавил ему грудь, его он с шумом выдохнул. Ведьма Селена продолжала насмехаться над Крюковым-младшим, беззубо скалясь:
— Беги, беги, снесут тебе башку. Вот уж устроим славные похороны, — она подошла к Антонию вплотную и ткнула кривым пальцем ему в грудь. — Коли вернешься живым, то обретешь многое, но многое и потеряешь…
— Что потеряю? — Антоний сверлил тетку глазами, схватив ее за костлявую руку. — Говори, старая ведьма! Говори все, что знаешь, ничего не скрывай.
— Себя потеряешь! — резко выкрикнула ведьма, выдернув руку из руки Антония. — Ты глаза не таращь, слушай, что тебе говорят. Веревку покрепче бери. Рюкзак с одеждой и водой, есть некогда будет. Кто-нибудь должен тебя проводить и встретить, ну или… понять, что не вернешься…
— Спасибо на добром слове, — грустно ухмыльнулся парень, и, опять опустившись на колени, взял отца за руку. — Отец, я вернусь. Обещаю тебе и Маше… Ты только верь в меня! Помогай мне…
Иван Крюков слабо закивал и промычал что-то ободряющее.
Шли волчьими тропами, извилистыми и для людей едва ли пригодными. Наина впереди, за ней, в охотничьих куртке, штанах, с рюкзаком за спиной, шел Антоний. В отцовских кирзовых сапогах по узким тропам и опасным переходам через овраги и буреломы идти было самое то. Через день пути стихло пение лесных птиц и осталась лишь звенящая тишина, корявые стволы деревьев все ближе и ближе жались друг к другу.
— Дальше один пойдешь, — сказала Наина, обернувшись на ведьмака. Всю дорогу она принюхивалась, прислушивалась, на бестолковые разговоры не было настроения. — Мой отец испытания прошел, поэтому подсказка у меня для тебя есть: идти напролом, ничего и никого не боясь. Через дней восемь буду ждать тебя в начале пути…
— Бывай, Наина, прости, если обидел. Не хотел, жизнь такая, — теперь Антоний выступил вперед, оглянулся, блеснул карими глазами. — Не вернусь, считай, ты отомщена…
— Больно мне надо тебе мстить. За удовольствие спасибо, может еще придешь ко мне, а я тебя не прогоню, — передернула плечами предводительница оборотней. — Посмотрим, как тебя Машка примет после всего. Вот увидишь, пока ты тут корячишься, она найдет себе премилого семинариста…
На этом Антоний расстался и с Наиной. Она долго стояла и смотрела на него, уходящего в лесную чащу, и ушла, дождавшись, когда он совсем исчезнет из вида.
А ведьмак вскоре вошел в туман, непростой, голубоватый, плотный и проникающий колючим холодом под кожу. Одежда на парне встала колом, волосы, брови и ресницы покрылись инеем. Казалось, туману этому не будет конца, что до смерти он заморозит смельчака, решившего покорить путь до священного дуба. Чтобы чем-то себя подбодрить, Антоний начал вспоминать рассказы отца об этом дереве. Так как сам старший ведьмак его не видел, он опирался на старые сведения, добытые у тех, кто якобы доходил до него. Дерево это мощное, ветвистое, стоит на поляне, окруженное…
Тишину и ход мыслей Антония прервал женский голос, скрипучий, как несмазанная петля в двери:
— Холодно тебе, парень? — Из тумана прямо на ведьмака вышла старуха, на ней был надет нелепый корсет и длинная цыганская юбка. Седые космы сосульками нависали на скуластое лицо с глубоко запавшими глазами. — Может выпьешь со мной? У меня самогон имеется…
— Прости, я не пью, — выговорил Антоний, начиная стучать зубами от холода. — Не подскажешь дорогу к священному дубу?
— Зачем тебе дуб? — подозрительно прищурилась старуха, подходя ближе к Антонию. Холод стал нестерпимым, в венах стыла кровь. Ведьмака клонило в сон. — Неужто не знаешь, что многие хотели к нему подойти, многие подходили, но не многие смогли уйти живыми…?
— Слышал, бабушка, слышал, — ответил Антоний, чтобы не заснуть он вспоминал дорогие ему моменты из прошлого. Детство, мать, которую они с отцом боготворили, братьев и их мелкие пакости, и все же это было счастливое теплое детство. — Мне нужно дойти и вернуться. Я обещал отцу и невесте…
— А чей ты сын будешь? — вопросительно щурилась старуха. — Я всех знаю тутошних, всех жду…
— Мой отец ведьмак Иван из Предгорного, мать Марина из Коляды, — улыбнулся парень потрескавшимися от мороза губами. — Она умерла много лет назад…
— Ведьмака знаю, Марина мне тоже известна, — сказала старуха, отойдя от ведьмака на некоторое расстояние. Вместе с ней, казалось, его отпустил и холод. — Любовь между ними была большая, мне тяжело было ее разбить. Ты, значится, счастливчик.
— А ты кто такая? — спросил Антоний. До него стало доходить, что видит он саму смерть. Вот она какая, не страшная вовсе, жалкая, древняя старуха в странных лохмотьях. — Смерть ты, я догадался, — прошептал он, — за мной пришла? Я не хочу помирать здесь один, слышишь? У меня планы, я девушку нашел, которая меня любит…
— Слышу, касатик, у всех планы есть, и нет им конца этим планам. Когда не приди, все планы, да отговорки, стонут, хватаются за воздух, проклинают… — разобиделась бабка в ответ. — Ну коли помирать не желаешь, заплати мне и иди дальше…
Что нужно смерти, кроме жизни? Да ничего. Это Антоний понимал хорошо, поэтому замолчал. Второй жизни у него, понятное дело, не было, предлагать чью-то жизнь взамен своей он не имел права, да и не хотел. Старуха противно захихикала, заглядывая ему в глаза:
— Чего молчишь? С вами всегда так, и сами помирать не хотят, и другим смерти перед смертью не желают. Ладно, ходила я к твоему отцу, Ивану из Предгорного. Он заплатил за тебя. Ступай, парень, и не печалься…
Антоний заплакал в голос, как плакал, когда умерла мать. Как и тогда, ему некого было стесняться, они с отцом вдвоем стояли сначала у ее постели, потом у могилы. Никто из родственников и соседей не пришел попрощаться с еще нестарой женщиной, умершей от мучительной болезни, которую не смог одолеть даже отец с его заговорами и травами.