Масонская касса
Шрифт:
Из последних сил борясь с подступающей паникой, Габуния вцепился в дверную ручку, но сдержался и стал давить на нее медленно и осторожно, буквально по миллиметру, чутко вслушиваясь в звуки, издаваемые изношенным механизмом дверного замка. Потом замок щелкнул, и Ираклий Самсонович начал все так же медленно и осторожно открывать дверь.
Дверь открылась, а взрыва так и не последовало. Зато запах бензина многократно усилился. Опустив глаза, Габуния увидел, что машина стоит в луже. Стоило только ему чиркнуть зажигалкой или попытаться запустить движок «шестерки», как он превратился бы в горелый шашлык. Но настоящий шашлык, батоно, делают из баранины, а полковник Ираклий Габуния — не баран, нет…
Надо было решаться. Дело изрядно осложнялось тем, что водительское кресло было чуть ли не до упора подвинуто вперед, так что тучное тело Ираклия Самсоновича оказалось буквально зажатым между спинкой и рулевым колесом. Ну понятно, ящики не влезали, вот они и освободили место…
За неимением чистого воздуха втянув полной грудью бензиновую вонь и резко выдохнув, Ираклий Самсонович изо всех сил втянул живот и рванулся из машины, постаравшись сделать это как можно быстрее и резче. Немедленно обнаружилось, что ноги у него совсем затекли от долгого сидения в неудобной позе и слушаются его не лучше, чем новенькие, впервые надетые протезы. Зацепившись правым «протезом» за педаль сцепления, Габуния мешком вывалился наружу, плюхнувшись в бензиновую лужу. За всем этим шумом он не расслышал негромкого, но очень характерного щелчка, который раздался где-то позади него в тот самый миг, как его спина оторвалась от спинки сиденья.
Граната, в которой чека с разогнутыми усиками держалась только на честном слове, лежала на полу между передним и задним сиденьями, надежно прижатая к резиновому коврику тяжестью ящика с тротилом. К кольцу была привязана прочная леска, которую изобретательный капитан Якушев при помощи обыкновенной сапожной иглы пропустил прямо сквозь спинку водительского кресла, а заодно и сквозь бушлат полковника Габуния. Там, под бушлатом, леска была прикреплена к латунному кольцу портупеи. Ее свободный ход составлял не более сантиметра, так что, даже знай Ираклий Самсонович об этом поводке, ему было бы неимоверно трудно от него освободиться. Но он, естественно, ничего не знал, поскольку предупредить его хотя бы коротенькой запиской никто не потрудился.
Четырех секунд, в течение которых горел запал гранаты, полковнику Габуния хватило на то, чтобы встать на четвереньки, потом на колени, а потом и на непослушные ноги. Не веря в свою фантастическую удачу, он как раз собирался сделать первый шаг прочь от заминированной машины, когда та взлетела на воздух с диким грохотом, которого Ираклий Самсонович уже не услышал.
Глава 5
Виктор Васильевич Сенчуков до сих пор внутренне вздрагивал, когда где-нибудь в кремлевском или думском коридоре слышал обращенный к нему оклик: «Сенатор!» Первой в подобных случаях его всегда посещала одна и та же мысль: «Откуда узнали, суки?! Кто настучал?!» Потом испуг проходил, Виктор Васильевич вспоминал, что он давно не бригадир рэкетиров по кличке Сенатор, а уважаемый человек, крупная политическая фигура, член верхней палаты Государственной думы — словом, самый настоящий сенатор — и что такое обращение к нему есть не намек на осведомленность о его былых подвигах, а лишнее напоминание о занимаемом им ныне высоком положении. И, вспомнив это, оборачивался спокойно, неторопливо и солидно, заранее протягивая ладонь для вялого начальственного пожатия — в Кремле ли, в Думе всякая шелупонь по коридорам не бегает, да и запросто назвать его сенатором мог только человек из, так сказать, ближнего круга, если не равный ему по положению, то, по крайней мере, стоящий всего одной-двумя ступеньками ниже в политической и финансовой иерархии.
На этот раз его окликнули в вестибюле Думы, в трех шагах от дверей, сквозь чисто вымытые стекла которых Сенатор уже видел свой «шестисотый» с мигалкой и державным триколором на номерных пластинах. По обыкновению испугавшись, тут же придя в себя и солидно обернувшись с готовой для рукопожатия ладонью, Виктор Васильевич обнаружил, что окликнул его не кто-нибудь, а руководитель думского комитета, членом которого он состоял. Они перекинулись парой фраз о здоровье и погоде, обсудили последний думский скандал, а в конце разговора собеседник вскользь поинтересовался, как идут дела в его, Виктора Васильевича, избирательном округе.
При упоминании о своем избирательном округе Сенатор снова поежился. Как и произнесенная вслух старая кличка, это упоминание каждый раз заставляло его вздрагивать. Правда, в данном случае вопрос собеседника был продиктован обыкновенной вежливостью и вовсе не требовал развернутого ответа. Пробормотав что-то маловразумительное, Сенатор распрощался и поспешно покинул здание, пока у собеседника не возник к нему еще какой-нибудь вопрос. Садясь в машину, он подумал, что и впрямь давненько не интересовался этими самыми делами — уже, наверное, с неделю, а может, и больше. Ну да, точно, полторы недели! А поинтересоваться следовало бы, а то этот клоун что-то не торопится с докладом. Неужели это так сложно — послать людей обследовать несколько несчастных гектаров леса?
С удобством разместившись на заднем сиденье «мерседеса», он велел водителю трогать и извлек из кармана пальто мобильный телефон, корпус которого был изготовлен из золота и платины и щедро украшен бриллиантами. Игрушка стоила сумасшедших денег и была напичкана мудреными функциями, которыми Сенатор, естественно, даже и не думал пользоваться. Телефон, по его разумению, должен был звонить, и точка; а что до цены, так платил Сенатор вовсе не за доступ в Интернет и прочую хрень, а за «рыжье», платину и «брюлики» — одним словом, за престиж. Точно такая же мобила, только в простом пластиковом корпусе, стоила всего-навсего три штуки баксов. И это было правильно: продукты высоких технологий дешевеют день ото дня, чего не скажешь о драгоценных металлах и камешках. Это вот и есть вечные ценности, о которых так любят талдычить разные умники, понятия не имеющие, что на самом деле означает это затертое от частого употребления словосочетание…
Одним нажатием клавиши вызвав из объемистой памяти аппарата нужный номер, Сенатор откинулся на спинку сиденья и, равнодушно глядя в окно роскошного автомобиля на проносящиеся мимо грязные улицы столицы, стал слушать гудки.
Ответили ему быстро, да он ничего иного и не ожидал — у абонента, надо думать, на его номер был выставлен специальный рингтон, услыхав который абонент должен был бросить все свои так называемые дела и схватить трубку так поспешно, как если бы от этого зависела его жизнь. То есть что значит «если бы»? Вот именно, что зависела — и в прямом, и в переносном смысле…
— Здорово, господин мэр, — сказал он, дождавшись ответа. — Ну, чем порадуешь? То есть как это — ничем? Чем ты там у себя занимаешься — блох из-под хвоста выкусываешь? Ах, не блох? А кого, если не секрет? Ага, никого, значит, не выкусываешь… Так что ж ты тогда там вообще делаешь? Я тебя как человека, как старого друга… Что?.. Послал? И чего?.. Как это — ничего? — Недовольно морщась, он немного послушал торопливое лопотанье на другом конце линии, а затем нетерпеливо перебил: — Погоди, не части! Объясни, что значит — пропали? Как пропали, почему? А что ты тогда вообще знаешь? У тебя целый город в руках — армия, менты, чекисты… Что — ну и что? Ты мне еще поогрызайся! Смотри, Губа, я тебя не неволю. Ты, главное, себе не навреди. А то знаешь ведь, как оно бывает: сегодня ты мэр, а завтра — дерьмо собачье…
Трубка виновато и сбивчиво заквакала в ответ — что-то про границы полномочий, про творящиеся вокруг странные дела, про лучших людей, которые были-были, а потом вдруг сплыли, а других взять неоткуда, потому что бабы нынче рожают одних придурков, да и тех мало, а сам он, Губа, рожать не обучен…
— Хватит на жалость давить, господин глава администрации, — перебил его Сенатор. — Вот не знал, что ты, вместо того чтоб дело делать, станешь отмазки искать. Можно подумать, это мне одному надо. Ты баллотироваться собираешься? А?.. То-то! А для предвыборной кампании у тебя все необходимое имеется? Нет? А где брать думаешь? В Караганде? Да перестань ты ныть! И выражайся прилично, не забывай, с кем разговариваешь. Любишь кататься — люби и саночки возить. Тебе мама в детстве этого разве не говорила? Вот так-то лучше… А с воздуха не пробовал? Не подумал? А надо было подумать! А то — лыжи… Двадцать первый век на дворе, а ты там ерундой занимаешься, как этот… синантроп! Что? Да не сенатор, еловая твоя башка! Сенатор — это я, а ты — синантроп, китаец доисторический, дикий… Лыжи!.. Да твои лыжники сто раз могли заблудиться, а то и просто сдохнуть с непривычки. На лыжах ходить — это ведь не баб тискать и не водку жрать, для этого умение требуется. Вот заодно и героев своих поищешь. Ага. Биатлонистов. Стреляющих, типа лыжников… Что?.. Конечно, сам! Ты ведь только что сказал, что послал лучших людей. А теперь кого пошлешь — худших? Этак ты действительно через месяц один во всем городе останешься… Да. Давай. Сделаешь — доложишь.
Закончив разговор, он еще немного покрутил телефон в руках, любуясь острым радужным блеском алмазных граней, а потом, слегка устыдившись своего детского поведения, сунул дорогую игрушку в карман. Пока Сенатор общался с Губой, машина выехала на Новый Арбат и пошла, набирая скорость, в сторону Смоленской набережной.
В это время на крыше одного из высотных зданий, похожих на открытую книгу, сидел человек. Подняв меховой воротник теплой куртки и надвинув на уши черную вязаную шапочку, спрятав руки в карманы и упираясь в испятнанную островками тающего снега кровлю, он сидел на бетонном парапете, с высоты птичьего полета через плечо наблюдая за нескончаемой суетливой толкотней Центра. Глаза его, несмотря на пасмурную погоду, были прикрыты темными солнцезащитными очками, из-под края вязаной шапочки, прижимаясь к щеке, высовывался миниатюрный микрофон телефонной гарнитуры, а поперек колен лежала хорошо пристрелянная снайперская винтовка Драгунова с мощной оптикой. Наверху дул сильный ветер, температура и влажность которого наводили на мысль о размораживаемом холодильнике. Он на разные голоса свистел и гудел в растяжках антенн и оголовках вентиляционных шахт, вызывая острое желание поскорее убраться подальше от этого неуютного места.