Чтение онлайн

Отец Оливера был ревностным и образованным масоном, ритуалистом буквалистской школы, то есть представителем тех кругов, которые считают дословное и безукоризненное знание ритуала unum necessarium (единственно необходимым) в масонстве. Соответственно, Оливер получил с этой стороны наилучшую из возможных подготовку, что необходимо, как считаю лично я, не только просто для масонской работы, но и особенно – для изучения масонства, и по причине отличных знаний в области масонского ритуала и активности в работе он довольно успешно и быстро продвигался по цеховой лестнице.

В 1809 г. Оливер учредил ложу в Гримсби, где работал директором начальной школы, и вскоре, в первую очередь, его усилиями, ложа стала большой и процветающей. Он пробыл ее Мастером четырнадцать лет. Потом он побывал Провинциальным великим Стюардом (1813), Великим Капелланом (1816) и Заместителем великого мастера Линкольншира (1832), и в этой последней должности проработал восемь лет. Нужно помнить, что в Англии пост Провинциального великого мастера отводится представителям дворянства. Также заслуживает внимания тот факт, что Великая ложа Массачусетса наградила его почетным титулом своего Бывшего заместителя великого мастера.

Список масонских сочинений Оливера невероятно длинен. Он был, наверное, самым плодовитым из масонских авторов и оказал наибольшее влияние на своих современников и потомков. Начал он с публикации ряда масонских проповедей, но потом, как можно предположить, в качестве своего рода восстания против традиции механистической ритуалистики, в которой был воспитан, он обратил внимание на историю и, следовательно, философию Цеха.

Его первая работа широко известна – «Древности вольного каменщичества, со включением иллюстраций пяти обширных периодов каменщичества от сотворения мира до освящения Храма Царя Соломона». Она была опубликована в 1823 г.

Далее последовали:

2. «Звезда на Востоке» – его первое философское сочинение, призванное продемонстрировать связь масонства и религии.

3. «Знаки и символы» – изложение истории и смысла всех масонских символов, известных в его время.

4. «История инициации» – двенадцать лекций о древних Мистериях, где Оливер пытался отследить общие корни масонской инициации и древних посвятительных систем; в отношении этой работы нужно сказать, что последние антропологические и социологические исследования в области первобытных тайных обществ показали, что он гораздо больше приблизился к истине, чем принято было считать ранее.

5. «Теократическая философия масонства» – дальнейшее развитие его идей о взаимоотношениях масонства и религии.

6. «История вольного каменщичества с 1829 по 1840 годы» – запланированная как приложение к «Иллюстрациям масонства» Престона, которые он редактировал в 1829 г.

7. «Изъяснение исторических ландмарок и прочих свидетельств масонства» – его величайший труд, монумент его обширнейшим познаниям и усердным исследованиям.

8. «Откровения Наугольника» – немного масонской художественной литературы.

9. «Золотые отрывки из ранних масонских авторов» – объемная хрестоматия в пяти томах.

10. «Символ Славы» – его лучшее рассуждение о цели и задачах масонства.

11. «Зерцало Иоаннова Масона» – где он рассуждает о причинах посвящения лож двоим Святым Иоаннам.

12. «Происхождение и регалии степени Царской Арки».

13. «Словарь символического масонства» – первый в длинном ряду подобных словарей.

14. «Учреждения масонской юстиции».

Еще он опубликовал «Книгу ложи» – справочник по ритуалу, сродни «руководствам», так широко распространенным в наше время. Также он был постоянным автором английских и даже американских масонских журналов. Вероятно, никто из писателей-любителей не может похвастаться такой библиографией, особенно принимая во внимание, сколько из перечисленных выше оказались в ряду подобных книгами поистине выдающимися.

К несчастью, взгляды Оливера на масонское законодательство не совпадали с теми, которые доминировали в английском масонстве 1840 г. В результате когда в том году Великая ложа приостановила членство в Братстве д-ра Круцификса [44] , одного из выдающихся масонов века, и он устранился от активной деятельности, Оливер также навлек на себя гнев масонских властей, когда своим авторитетом Заместителя провинциального великого мастера узаконил публичную демонстрацию в защиту Круцификса, в которой приняли участие многие достойные братья. Провинциальный великий мастер лишил его поста, и он также устранился от активной деятельности в Братстве. Но вскоре английские масоны дошли до понимания веса и верности мнения Оливера в том, что касается свободы убеждений и мнений отдельного масона относительно масонских законов. Четыре года спустя чуть ли не все масоны королевства подписали петицию о вручении Оливеру памятной гравированной пластины за его заслуги перед Цехом. Но справедливость для Оливера не восторжествовала, как она это сделала для Престона, возможно, по той причине, что Оливер был совершенно не тем человеком, который стал бы ее требовать по отношению к себе, в отличие от Престона, который бы сделал это без всякого стеснения. Вследствие этого Оливер выпал из активной масонской жизни на последний двадцать один год своей жизни. И то, что это ни в коей мере не могло быть следствием какого-то особенного его личного упрямства, как мне кажется, становится неоспоримо ясно при одном лишь взгляде на его портрет, буквально излучающий благодушие и благожелательность. Да и все мемуаристы в один голос подтверждают такое впечатление, складывающееся под влиянием его портрета. Все современники в один голос подчеркивают его обаяние, великодушие, любезность и готовность помочь чем угодно. Все писавшие о нем свидетельствуют, что он был в высшей степени непритязателен, скромен и легок в общении. Не стоит удивляться тому, что такие люди, как Краузе и Оливер, страдали от зависти, которую обширные знания рождают в душах тех, кто полагает единственной и наивысшей доблестью дословное знание ритуала наизусть. Широта кругозора, которую такие знания неизменно приносят с собой, угрожает самому бытию буквализма, которому обучались многие из достойнейших членов и наших лож тоже, и которому они обучали сами как сути нашего Цеха. Но печально и не способствует прославлению человеческой природы в целом, что заносчивый, гордый и сварливый Престон в конце концов добился справедливости, в Краузе и Оливеру было в ней отказано.

Подводя итог описанию личности Оливера, скажем еще раз, что все свидетельства подтверждают мнение о нем, складывающееся при взгляде на его портрет. Он был сердечным человеком, ревностным и увлеченным историком, обладавшим глубокой и искренней верой и продуманными религиозными убеждениями. Нужно помнить об этом при рассмотрении его масонской философии.

Итак, довольно о человеке. Поговорим о времени.

2. В те годы, когда Оливер писал свои труды, повсеместно доминировала философия романтизма. В Англии в этот период ведущие умы занимали себя более религиозными, чем философскими и научными, проблемами, и романтизм там был особенно силен. Мыслители поколения после Канта оспаривали его критическую философию на том основании, что ей не хватало жизненности. Они утверждали, что живое единство духа разрушают его анализ и стремление к разделению. Они указывали на религиозную веру, с одной стороны, и художественное выражение и творчество, с другой стороны, как на методы, в отличие от критической философии способные объективно отражать жизнь. Другими словами, Век Разума, когда трудился и творил Престон, окончился, и, по крайней мере, на некоторое время люди перестали ждать от разума, интеллекта и знаний решения всех своих проблем, воспылав надеждой на то, что называли духом. В особенности наполнено энтузиазмом было молодое поколение, старавшееся вывести все понятия из духа и не осознававшее при этом, что они всего лишь пытаются обрести новый Философский Камень. С помощью идеи духа они надеялись установить совершенное единство всех феноменов, сломать существовавшее в их время разделение между наукой, религией и искусством, примирить все противоречия. Эта концепция знания с полным правом может именоваться романтической. Теперь она стоит перед нами в полной красе – возвышенная и далекая. Она побуждает наш энтузиазм или наше рвение стремиться к себе, оказывает на нас влияние скорее посредством экзальтации, чем посредством перспективы трезвого и ясного осознания. То, что целое поколение мыслителей довольствовалось такой формой для своего идеала знания, теперь довольно трудно объяснить даже с использованием аргумента реакции на чрезмерную рационализацию предшествующего века. Возможно, всеобщее волнение, в которое привела мир Французская революция, также следует принимать во внимание, равно как и Золотой Век поэзии, сопровождавший описываемое философское движение, и о нем также ни в коем случае нельзя забывать. Действительно, связи между философами-романтиками, поэтами-романтиками и музыкантами-романтиками были очень тесны. Не случайно в то же время развивается и то, что можно назвать романтическим масонством. Это будет особенно верно при разговоре о взглядах Оливера на взаимоотношения масонства и религии.

Один из самых типичных представителей немецкого романтизма в философии утверждал, что любое разделение между поэзией, философией и религией – наносное и лишнее. Он полагал, что коль скоро поэт воспринимает философию как продолжение поэзии жизни, которая обретается во всех вещах, философ воспринимает поэзию как интуитивно воспринимаемую иллюстративную форму мысли, движущую всеми вещами. Однако, писал он, религия представляет собой фазу все того же поиска единства. Позвольте привести здесь его слова, столь во многом повторяющие убеждения Оливера: «Допустим, что задача мысли состоит в демонстрации нам единства всех вещей. Тогда может ли философское устремление отличаться, по своей сути, от религиозной жажды, также стремящейся преодолеть противоречия и нестабильность жизни?» [45] .

Романтическая философия пришла в Англию, в первую очередь, с помощью Самуэля Тэйлора Кольриджа (1772–1834), творившего в те же годы, что создавал свои главные труды Оливер, а умер он за шесть лет до издания самой важной и значимой работы Оливера. Связи между этими авторами настолько явны и важны, что мне простительно будет отступление в область биографии Кольриджа.

Сам Кольридж пишет, что в молодости был учеником рационалистов XVIII века. Но у него вызывали отторжение их столь характерные для XVIII века попытки свести душевные феномены к элементарным функциям посредством анализа, найти механистические законы для объяснения всех элементов сознания. Если бы это было возможно, пишет он, это разрушило бы единство и деятельность ума. Тогда он впервые соприкоснулся с немецкой романтической философией и начал сам мыслить в новом для себя направлении. Он был романтиком по духу. Он был одержим идеей Абсолюта, в котором все противоположности и различия конечного мира сливаются и исчезают. Он был более поэтом и проповедником, чем мыслителем, и редко выходил за рамки интуитивного постижения и пророчества. Поэтому более чем прав один из его критиков, написавший, что он вел свое поколение через фантазии к ортодоксии, и от этой ортодоксии – к еще более суровой ортодоксии. Говорят, что движение английских католиков XIX века, пьюзиитов, которое привело Ньюмена и еще многих английских ученых богословов в лоно Римской церкви [46] , было порождено идеями Кольриджа. Как можно охарактеризовать философию тех места и времени, которые относятся к периоду жизни и творчества Оливера?

1. Воображение и умопостроения были главными средствами выражения мысли. Поэзия считалась единственной реальностью. Энтузиазм замещал научную базу.

2. Рациональность на некоторое время ушла в тень. Убеждения, интуиция и вера считались самодостаточными.

3. Точно так же традиция также более не нуждалась в подкреплении доказательствами. Это четко прослеживается в так называемом Оксфордском движении и вообще католической реакции в Англии. Прослеживается это и в государственных институтах Англии, которые Диккенс высмеял в образе мистера Подснепа [47] .