Чтение онлайн

Холодный паркет бьёт по босым ступням, и я тихо иду к запертой двери. Приоткрыв её, я выглядываю и вижу пустой, тихий коридор, затем спускаюсь на один пролёт лестницы и прохожу мимо вестибюля, где резко останавливаюсь.

— Чёрт.

Сампсон поднимает голову, когда я подхожу, но не утруждает себя тем, чтобы сдвинуться с места, где он устроил герб Блэкторнов своей постелью на ночь. Вместо этого его большая квадратная голова медленно поворачивается вслед за мной, пока я крадусь мимо.

Его вид ещё больше треплет мне нервы, и я готова поклясться, что пёс это чувствует — по тому, как он настороженно следит за мной, пока я крадусь к лифту. Быстрая проверка, надеюсь, позволит мне закрыть глаза и хоть немного поспать. Заново начать завтрашний день.

Двери лифта открываются, и во второй раз за день меня накрывает звук криков. Я бросаюсь к спальне Лауры, но снова резко торможу, увидев Люциана, устроившегося на полу у её двери.

Одна нога согнута, локоть лежит на колене, из руки свисает стакан. Он удостаивает меня лишь мимолётным взглядом — глаза полны усталости и апатии.

— Я… прости. Я оставлю тебя одного.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но останавливаюсь и поворачиваюсь обратно.

— С ней всё в порядке?

Не глядя на меня, он слегка кивает и опрокидывает стакан.

— Тебе что-нибудь нужно?

Сжав губы в жёсткую линию, он качает головой.

Сердце колотится в груди — в основном из-за неожиданной встречи, но и потому, что этот мужчина нервирует меня до чёртиков. Я снова отворачиваюсь, но замираю на полпути.

— Мне… жаль за мой комментарий днём. Про твою одежду? У меня иногда понос изо рта.

Я ловлю вспышку неприязни на его лице, прежде чем он снова поднимает стакан. Звяканье льда возвещает о последнем глотке.

— Если ты не против… я просто хочу подождать, пока она успокоится. Просто чтобы убедиться, что с ней всё хорошо.

Он не отвечает. Даже не смотрит на меня, и у меня возникает ощущение, что моё присутствие его раздражает. На самом деле, кажется, что его раздражает почти всё — кроме этого стакана алкоголя.

К несчастью для него, я знаю, что не усну, если звуки её криков будут эхом звучать в моей голове всю ночь. Так что мне, по большому счёту, плевать, раздражён он или нет. Я сажусь на пол по другую сторону двери, подтягиваю ноги и обнимаю их руками. С этой стороны я не вижу его шрамов — только чёткий профиль привлекательного, но пугающего мужчины. Который даже не утруждает себя тем, чтобы признать моё существование.

То, как мы сидим молча, пока через дверь просачиваются стоны и рыдания — кажется вечностью. Голос Нелл ровный и командный, почти лишённый сострадания к женщине, будто она слишком устала, чтобы с ней возиться.

Люциан вздыхает и отводит плечи назад, и я задаюсь вопросом, как долго он здесь сидит. Что с ней происходит? Его рубашка расстёгнута, галстук ослаблен, словно ему пришлось устроиться поудобнее. Неловкая тишина всё ещё висит между нами.

— Твоя мама сказала, что ты играешь на пианино. Или играл. Она не уточнила, играешь ли ты до сих пор.

Я не самый разговорчивый человек. Господи, если бы сейчас у меня в руках была книга, его дыхание начало бы меня раздражать, но этот односторонний разговор с ним — просто нелепость. Наверное, было бы легче, если бы я смотрела на его изуродованную сторону. По крайней мере, я почувствовала бы к нему хоть каплю жалости, но с этого ракурса он выглядит просто как высокомерный, мрачный ублюдок с идеальной линией челюсти.

При таком раскладе я бы предпочла всю ночь считать трещины на потолке. Когда я поднимаюсь на ноги, он прочищает горло.

— Что ты на самом деле здесь делаешь?

Знакомые уколы вины оседают во мне, и на мгновение я снова чувствую себя пятнадцатилетней, готовящейся признаться миссис Филлипс, что потеряла её дочь на минуту. Только он — не миссис Филлипс. Он — Безумный Сын. Дьявол Костяной Соли. И у меня потеют ладони.

— Пока я была… в библиотеке, она, видимо, вышла на балкон. Я понятия не имела, что она… или что она может попытаться…

— Я не это имел в виду. Почему ты здесь? В поместье?

— Ты. То есть, Рэнд нанял меня.

— Да ну.

— Я здесь, чтобы работать.

Он дёргает лицом в сторону, брови хмурятся.

— Да? Уверена, что ты здесь не для того, чтобы собрать грязь про грёбаных Блэкторнов и отнести её своим дружкам в город? Думаю, крестов вдоль дороги всё ещё недостаточно. Может, уговоришь их поставить ещё пару.

Моё лицо снова заливает краской.

— Я не здесь, чтобы распускать сплетни. Я здесь, чтобы делать свою работу.

— Похоже, ты уже неплохо с этим справилась.

Из соседней комнаты снова раздаётся пронзительный крик, и я опускаю взгляд, когда его слова оседают под кожей. Вспышка злости поднимается изнутри.

— Ты знаешь это только потому, что я сама сказала, что облажалась. Не потому, что тебе действительно не всё равно.

Прикрывать рот рукой бесполезно после того, что уже сказано, что уже существует во вселенной. Я даже не знаю, какие у него отношения с матерью. Я лишь знаю, что за два дня, что я здесь, он не проявил к ней особого интереса.

Взгляд, который он бросает на меня, проходит треском по костям, и я закрываю лицо руками, чтобы не смотреть на него, когда он уволит меня прямо здесь. Мышцы дрожат, я готовлюсь к шквалу оскорблений и злости, которую вижу в его глазах.

Секунды тянутся в мучительном обратном отсчёте до моего позорного ухода, когда мне придётся вернуться в комнату и написать тёте Мидж, чтобы она приехала за мной, потому что мой чёртов язык снова сорвался.

— Прости.

Это всё, что я могу сказать — столь же бесполезное, как и всё остальное.

— Ты не такая, как последняя девушка.

Осмелившись выглянуть сквозь пальцы, я вижу, как он смотрит вперёд, на стену с куклами напротив нас, покручивая лёд в стакане.

— Они все съёживаются. А ты… ты просто не знаешь, когда держать рот закрытым.

— Это почти болезнь. Я правда иногда не могу себя остановить.

— Честность — ключевое слово. — он всё ещё крутит кубики и вздыхает. — Всю жизнь меня окружали лжецы. Странно слышать честность. Какой бы жестокой она ни была.

Крики постепенно сходят на всхлипы и тихие рыдания.

— Я не имела в виду то, что сказала. Я даже не знаю, какие у тебя отношения с матерью.

Он проводит большим пальцем по носу и втягивает воздух.

— Когда я был младше, у неё были ужасные кошмары. Крики, удары, и просто… жутко было за этим наблюдать. Я, конечно, не мог к ней подойти, потому что персонал боялся, что она может пнуть меня в лицо или что-то в этом роде. Так что я смотрел из дверей, пока она не успокаивалась. Часами, иногда. Слушая, как она плачет. Это было самое честное, что я когда-либо от неё слышал.