Чтение онлайн

Мысли встают на свои места, когда я вспоминаю тот единственный раз, когда видел группу мужчин в чёрных костюмах, деловых партнёров моего отца, входящих в лифт. Мать позвала меня в свою гостиную, и я подождал, пока мужчины выйдут из лифта первыми. Случайно я нажал кнопку кабинета отца, что привело меня в панику, но когда кабина приехала и двери открылись, его кабинет был пуст. Словно я вообразил всех этих мужчин в костюмах, как какой-то мутный сон.

Отец разворачивается, становясь лицом к задней стене. У меня на коже встают волосы, будто в любой момент он повернётся и воткнёт мне в спину один из этих ножей.

Лифт останавливается, и лёгкая дрожь змеится по моим костям, пока я жду, когда двери откроются. Скрежет металла позади будоражит моё любопытство, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть, как задняя стена открывается в огромное помещение, освещённое настенными светильниками. Катакомбы, держу пари, хотя я никогда здесь не был, чтобы знать наверняка.

Тонкая пелена холодного воздуха липнет к коже, когда он ведёт меня по коридорам, которые, кажется, выложены камнем. Лязг металлических ножей — единственный звук между нами, поверх ровного стука шагов и шума крови, пульсирующей в ушах.

Мы проходим мимо входов, которые, кажется, ведут в другие туннели, словно лабиринт, в котором легко заблудиться. Отец останавливается перед деревянной дверью с латунными накладками, как из средневековья, но недавно обновлённой. Он снова прижимает перстень к панели на двери и она открывается в маленькую тёмную комнату.

— Что это за место? — наконец спрашиваю я.

— Много поколений назад твой прапрадед построил этот замок на индейском захоронении, которое местные хотели сравнять с землёй. Ему разрешили сохранить его и хоронить здесь своих родственников. Здесь мы храним кости наших предков.

Загорается свет, освещая комнату, в которой на стенах висят различные инструменты. Ножи. Кнуты. Цепи. Некоторые я никогда в жизни не видел. Старое кресло, напоминающее что-то из кабинета стоматолога, стоит прямо посреди комнаты, только это оснащено ремнями и каким-то устройством у подголовника, похожим на стоматологические приспособления, которые я носил, когда мне было тринадцать.

Комнату снова наполняет лязг, когда он бросает ножи на стол напротив кресла.

— Говорят, всё начинается с животных, но это не всегда так. Моя одержимость началась с костей, — кусок чего-то, похожего на нижнюю челюсть, лежит на столе под шкафчиком с разными банками, некоторые из которых наполнены растворами и тем, что в них вымачивается. — Отец привёл меня сюда, и меня переполнило чувство комфорта, которое я испытал в этом месте.

— Что начинается с животных?

Положив кость обратно, он поворачивается ровно настолько, чтобы я увидел, как на его губах мелькает намёк на улыбку. Настолько странную и редкую, что я почти думаю, будто ошибаюсь.

— Садизм.

Садизм? Господи, он думает, что я бегаю и режу кроликов во дворе этими ножами?

— Это не то, как это выгля…

— Годами я думал, что твоя мать запустила в тебя свои когти и превратила тебя в какого-то маменькиного пианиста. Я думал, может, ты разрушишь мои теории. Оказалось, у тебя всё-таки есть этот ген.

— Ген? Я думал, садизм - приобретённый.

Небрежно перейдя через комнату, он останавливается у стены с оружием и проводит пальцами по плетёным шнурам кнута.

— Полагаю, твоё модное образование не слишком много рассказывало тебе о поведенческой эпигенетике. Это увлекло меня в раннем возрасте. То, как травма, пережитая моим дедом, могла передаться через поколения, изменив гены его потомков. В этом и состоит цель нашей группы. Эволюционная биология.

— Я не понимаю.

— Я говорю о твоей предрасположенности причинять боль другим. Это стало частью твоего генетического кода.

Хмуря брови, я не утруждаю себя тем, чтобы вслух сказать, что всё ещё теряюсь в его объяснении, потому что знаю отца как человека с малым терпением. Того, кто унизил бы меня, назвав тупым и медлительным.

— Наша группа стремится объяснить…

— Группа? Какая группа?

— Мы называем себя Schadenfreude. Мы коллектив. Поколения тех, кто посвятил себя изучению эпигенетики садизма. Эволюции доминирования и выживания. — из кармана он достаёт сигару и поджигает её конец, пока мой разум вяло пытается угнаться за ним. — Всё началось с твоего прадеда Дэйна. Было время, до всего этого, — он жестом обводит пространство вокруг нас. — После Великой депрессии. Когда он был настолько беден, что не мог прокормить ни себя, ни семью. В то время он работал в New England Fishing Company в Глостере. Прибыль была низкой, а флот сокращали во время войны, используя суда как военно-морские траулеры для траления мин. Люди оставались без работы. — в последовавшей паузе он затягивается сигарой, глядя на меня. — Голод заставляет мужчину делать отчаянные вещи. Иррациональные вещи. По округе ходили слухи о двух немцах. В то время они утверждали, что во время войны работали на фабрике. Позже будет установлено, что на самом деле эти люди были нацистскими врачами, военными преступниками, бежавшими из Германии, чтобы избежать преследования. Но я отвлёкся. Их исследования касались влияния садизма на будущие поколения. Концепция ДНК была недавно открыта, и евгеника была на подъёме. Наследственность особенно интересовала нацистов.

Я перевожу взгляд на стоматологическое кресло, грудь холодеет от мыслей о том, что он намерен сделать. Если смысл этой истории — подготовить меня к пыткам, которые он собирается применить ко мне.

— Эти люди предложили крупную сумму денег за то, чтобы, по сути, пытать твоего прадеда в течение определённого времени. Их теория заключалась в том, что пережитая травма изменит его поведение и породит будущих потомков с садистскими наклонностями.

— Как? Если пытали именно его?

— В этом и суть Schadenfreude. Частью его пытки было наблюдение за пытками других. Со временем его эмпатия начала смещаться. Разумеется, немцы поощряли такое поведение. Это не значит, что их эксперименты не были основаны и на личных мотивах, понимаешь. И в итоге у него оказалось достаточно денег, чтобы купить собственное рыболовное судно, начать свою компанию. Заложить основы того, чем мы являемся сегодня. Но психологические последствия пережитого никогда его не покинули, и потому он поддерживал своего рода дружбу с немцами. И вскоре он сам начал участвовать в исследованиях.

— Он пытал невинных людей?

— Тех, кто был беден или нуждался в какой-то услуге, которую он мог оказать. Это было взаимовыгодно, поскольку многие впоследствии сами становились успешными. Такова природа этого исследования. Садизм — генетически превосходная черта. И идея нашего коллектива кормить то, что нас изнуряет. Мой дед со временем обнаружил, что голод разума куда сильнее голода желудка.

Опуская взгляд от его глаз, я всё равно не могу укрыться от прожигающего меня внимания. Я не сомневаюсь, что он ждёт моей реакции, ожидая, когда я скажу ему, что ножи были спрятаны под моей кроватью по той же причине. Что я какой-то извращённый результат моего прадеда.

— Почему ты рассказываешь мне это?

— Потому что эксперимент продолжается, Люциан.

— Я не такой. Я не… я не хочу причинять людям боль.

— Пока что. Как я сказал, для меня всё началось с простого. Костей. И вскоре я начал собирать свои собственные.

Я резко поднимаю взгляд на него, холодное покалывание в груди взрывается паникой.

— Ты убивал?

— Цель Schadenfreude не убивать, но человек не накапливает такую власть, не наживая врагов. Если бы ты знал, сколько раз кто-то замышлял убить меня, твою мать, тебя, подозреваю, ты бы никогда не покидал этот дом. К счастью для меня, я генетически приспособлен устранять то, что угрожает моему выживанию.

Его слова змеёй проникают под кожу, впитываясь глубоко в кости, а занавес моей жизни дёргается в сторону, обнажая ужасающую реальность, которую я не хотел видеть.

— Ты бы убил, если бы кто-то угрожал тому, что ты любишь, не так ли?

Я никогда об этом не думал. Любил ли я, или люблю ли, что-нибудь в своей жизни настолько сильно? Настолько, чтобы убить за это?

— Почему ты привёл меня сюда?

— Потому что пришло время тебе узнать своё место в этой семье. В Schadenfreude. В этой роли будут ожидания. Вещи, которые ты не сможешь выбрать игнорировать.