Чтение онлайн

Яд, проникший в порез, нанесённый ей самой себе маленьким отточенным ножом, подействовал через несколько минут, что означало его очень высокую концентрацию, чтобы убить наверняка. Она утратила привычное, наработанное длительными тренировками и жестокое хладнокровие, попав в водоворот собственных бешеных эмоций. Никаких наркотических веществ она не принимала, зная, зачем прибыла сюда, а только разыгрывала перед ним спектакль одурманенной нимфоманки. И не просчитала силы своей застарелой ненависти, вырвавшейся бесконтрольно, внезапно давшей зверскую силу и также внезапно лишившей отточенного преступного умения.

Это было плохо, потому что заказчик остался неясен. Но таковым мог быть лишь один недочеловек — член Коллегии Управителей Паралеи Ал-Физ, тот самый Ал-Физ, кто и был отцом девушки-аристократки Олы — Физ. По-видимому, Чапос и обвинил Рудольфа в её совращении, имея свой расчёт на его устранение. Свою застарелую ненависть к тому, кто был не только соперником и объектом зависти, но и врагом метафизическим, несущим в себе коды другого мира, терзающего своим загадочным сокрытым могуществом. А против виновника настоящего — Арсения Рахманова он ничего не имел, посчитав его рабом Рудольфа.

— Вот тебе и «хо-хо отлично»! Уж так хо-хо, и настолько отлично…

Выдохнув воздух, Рудольф осушил бокал с вновь вытащенным из холодильной камеры соком, не поняв его вкуса. Мерзейшее ощущение, накатившее следом, вывернуло его наизнанку. Взяв столовую разовую салфетку, он бережно вытер стол. При этом стараясь не глядеть на бездыханную местную «шахидку» под своими ногами. Если бы она была кем-то вроде террористки — смертницы, она напала бы в первую же удобную минуту — в машине, в пустынном холле, в лифте, даже зная о бесчисленных сенсорах слежения, спрятанных в ЦЭССЭИ повсюду. Но она имела план спасения. Она когда-то довольно долго жила именно в этом специфическом отсеке и знала о наличии тут, скрытого в одной из стен, скоростного лифта на поверхность в горы. А там, вполне могло такое быть, в одном из множества запрятанных в скальных породах бесчисленных червоточин — тоннелей её кто-то ждал, тот, кто давал ей гарантию безопасности. Посчитав её внезапное безумие в то самое время, когда она тут обитала в дни его собственного помрачения, надёжной гарантией безопасности, Рудольф и не стал воздействовать на тончайшие структуры её памяти, считая, что её внутренняя свалка из утративших связность образов и прежних понятий никогда не восстановит картины увиденного подземного чуда. Проникнуть со стороны гор в подземный город постороннему человеку было невозможно, но выйти — совсем другое дело. Выходов было множество, если их знать. Она была очень любопытна и наблюдательна до того момента, как её постигло то несчастье — внезапное расстройство психики и утрата адекватности на долгие месяцы. Потому и вспомнила она многое, когда Тон-Ат умудрился как-то вернуть её в нормальное состояние. Не исключался, конечно, вариант, что её обманули и хотели использовать только как ликвидатора — смертника. Ремесло этой особы было не просто её способом выживания. Это была её самореализация, её неустанное творчество, возможность специфической власти и глумления над теми, кто её покупал. И над ним она жаждала мести, хотела использовать для убийства тот самый кульминационный момент, чтобы всадить ядовитое жало в грудь беспомощному распластанному обидчику, и тогда оргазм перетёк бы в мучительную агонию, а она насладилась бы своим торжеством и победой. То был её чёрный почерк, её садистический стиль, который она успела проявить в уголовном мире Паралеи. Расследований, понятно, никто не вёл, если убитый являлся и сам преступником, но в уголовных хрониках это всплывало. И кто-то из секретной охраны Коллегии управителей Паралеи был о ней осведомлён и использовал её в страшных своих целях. Учил и оберегал. При запросе же со стороны Ал-Физа тут же её и предоставил. О загадочных же тоннелях в горах были осведомлены многие из жителей Паралеи, не говоря уж о людях из надзирающих и властных структур. Но проникнуть в скрытый мир землян никто из них не мог. И не пытался, зная, чем оно чревато. Исключая редких, но увы! появляющихся тут девиц. И приходилось, чтобы не порождать глубинных во всех смыслах конфликтов с собственными замурованными в подземельях и в горах коллегами, эту красочную зудящую мошкару не замечать. Сам он к ним не прикасался из-за непреодолимой аллергии к подобному способу развлечения, стойко развившейся в нём ещё при жизни Гелии, когда стал смеркаться её сияющий свет. Девушкам же, прежде чем выпроводить их на поверхность, делали мгновенную инъекцию, после которой они забывали о событиях последних часов, имея в голове смутное подобие расплывчатого ускользающего сна, смешанного с нелепыми образами их собственного производства. Поэтому-то весьма неглупый Чапос имел такое превратное и искажённое представление о мире подземной Паралеи, населяя его жуткими демонами. Но демоны эти жили только в подсознании его невольниц.

Исключением стала Азира, поскольку подверглась загадочному лечению Тон-Ата, и неизвестно какие порушенные длительной наркотизацией структуры он восстановил в её голове. Память Азиры на прошлые события оказалась вполне себе чёткой, что она Рудольфу и продемонстрировала. В каком-то смысле она стала жертвой собственной мстительной злобы, утратив самоконтроль и не проявив разумной покорности и ласковости, чтобы усыпить бдительность намеченной жертвы. Или же её страх перед ним и местом её прошлых страданий оказался сильнее всего прочего. Страх активизировался в преждевременном и безумном прыжке, разрушив план тайного заказчика и погубив саму наёмницу. Если бы это была другая женщина, всё бы удалось.

Поспешность, жадность, ущербное мышление и лютая ненависть Чапоса, победившая безответную любовь Чапоса к пришельцу, — вот что было причиной провала, и оно же причиной счастливого спасения самого Рудольфа. Чапос же решил присвоить немалые деньги заказчика и сыграть на ненависти и ревности Азиры, завёл её эмоциональную пружину, толкнул на «подвиг» и просчитался, не учтя больную голову одушевлённого оружия. То, что исправно работало на тёмной стороне их жизни, дало осечку. А могло бы этой осечки и не случится. Токсины больной цивилизации с поверхностных слоев проникали и вглубь планеты, сам подземный город уже пребывал в начальной фазе, пока ещё незримого, но разложения. Пора было заканчивать со сладостными утехами «космических воинов» — пусть и штрафников в подавляющем своем составе, но прибывающих сюда с чистой головой людей земного высокоразвитого мира. Пора было расчищать свалку в себе самом, прежде чем требовать высоких стандартов поведения от подчинённых. Но как? Сразу или чуть погодя? Вот как Хагор, время от времени борющийся с алкогольной зависимостью. «Допью остаток последней фигурной и самой красивой фляжечки, чтобы отдать её Инэлии на очистку и просушку. Пусть хранит там свои целебные настойки», — говорил он при этом, — «а завтра всё»!

Фильм ужаса закончился. Кто в нём был персонажем, изображающим сатанинскую сущность — это был вопрос открытый. Выражаясь крылатым русским изречением — оба хуже. Космический десантник на отсталой и опекаемой, пусть и тайно, Паралее стал виновником гибели, пусть и твари инопланетной, но родившей от него ребёнка. Ребёнка так и не найденного. А это было ниже нулевой отметки, если измерять в градусах земной человечности. Но вот уже почти два десятилетия он жил не на Земле. И эта ценностная шкала не работала в среде отрицательных космических величин. Если только Надмирный Свет Нэи не записал его деяний в своей Книге Судеб, чтобы судить по своей уже шкале, Надмирной.

В мире же, зависшем в бездне Космоса, где Солнце не просматривалось и тусклой искоркой, если смотреть невооружённым глазом, — тут в оболочке старика ли, девушки ли жило инопланетное нечто. Здешние актёры как в древнем японском синтоизме не имели чётких определений добро — зло, как было в культуре христианской. Их лица были масками, не имеющими эмоционального измерения. Они были статичны, улыбались, и убивая, и целуя. Возгласы, вскрики, всхлипы чужой речи не имели содержания. Он помнил, как в подростковом возрасте в музее, где работала мать, проходил спектакль с участием китайских актёров. Все зрители сидели с благостными проникновенными лицами. Актеры порхали как диковинные птицы в широченных одеяниях, махали мечами, намалеванные белым и густым гримом лица не казались лицами людей. Громкие высокие голоса пронзали уши как рапирой, и от их резкости хотелось на них цыкнуть, чтобы не орали. Движения напоминали мультипликацию, будто это были марионетки, а не люди. Мимика отсутствовала. Невозможно было понять, где они изображали любовь, а где ненависть, если не махали своим оружием, а просто перекрикивались на расстоянии. Ведь поцелуев и объятий, как в европейском театре там не было. Знатоки же были поглощены действием. Сказать, что Рудольфу было тогда скучно, не сказать ничего. На особенно непонятное верчение одного из актёров он засмеялся в полный голос. Зрители замерли, а актёр подошел к нему вплотную, поскольку сцены в европейском понимании не было тоже. В руках этого воина — фигляра был самый настоящий меч, хотя и тупой. В его яростных подведённых чёрной краской узких глазах пылал вовсе не марионеточный гнев. Он поднял своё совсем не декоративное оружие. Приложи он им плашмя по голове наглого и невоспитанного мальчишки, мало бы не показалось. Но актёр отошёл, не имея намерения трогать. В отличие от древнего воителя, кого он изображал, он был человеком современного социума Земли. Он просто дал понять некорректность поведения. Не понимаешь — не приходи туда, где люди чтут таинство искусства. И это ведь на одной планете, в пределах одной Земли так было. Полная не состыковка культур и представлений, вроде бы, и одного человечества.

Роботы утащили её тело в морозильник рядом с секретным лифтом. Там уже бледно покоились два накануне пойманных и убитых штатным ликвидатором, не им! шпиона. В настоящем времени он мог позволить себе избавление от «почётной» нагрузки быть беспощадным иммунитетом подземного братства, навешенной на него Разумовым, и от которой он реально согнулся. А может, и треснул собственным душевным каркасом. Сегодня выдался урожайный день для собирателя душ грешников по поверьям трольцев, живущего в сердцевине их планеты. Секретный грузовой лифт ночью поднимет тела в далёкое ущелье в горах. Там был колодец, куда их сбрасывали роботы с последующим уничтожением до последней молекулы. Свои подземные территории делить даже с тленом врагов земляне не желали.

И все это он вписал в счёт Нэи. То, что предназначалось вначале шлюхе, теперь ожидало саму Нэю. Прекратив к ней свои визиты, он видел, проезжая мимо или гуляя, наблюдал за ней, когда она не замечала, как осунулось её лицо. Вкусив ласк, она хотела их ещё и ещё и уже страдала от одиночества, не понимая причины резкого обрыва отношений. Так быстро переключиться на Антона она, конечно, не могла, но угроза того сохранялась. Красавчик продолжал околачиваться поблизости, и она с ним шушукалась, сидя по тенистым уголкам лесопарка. Они были похожи на представителей старинной игры в куртуазную любовь, любовь, состоящую из знаков внимания и вздохов, любовь возвышенную. Но всё лишь до времени, и Рудольф вовсе не собирался делиться с Антоном своей вещью, кем её считал, или заставлял себя так считать.

В ту же ночь после омерзительного побоища, искупавшись в подземном глубоком бассейне, он пришёл к сиреневому кристаллу. Ощущение ледяной липкости на коже рук от недавнего прикосновения к той, кого в данную минуту уже не существовало даже как безжизненного тела, не проходило.

Часть лиловой стены слабо светилась там, где располагался жилой сектор. Маленькая швея-труженица всё ещё ждала своего женского удовлетворения и не умела уснуть, засыпая лишь под утро, понимая, что никого уже не дождётся. Он представил себе её душистую уютную ракушку, где сидела эта мерцающая жемчужина и одиноко томилась по солнышку любви. Но его не было. И не к кому обратить свое счастливое «ай-ай». И в эту минуту он любил её, жалел, мысленно посылая ласку, трогая млечную влекущую грудь, милое лицо. Представлял, как она в своих кружевных шортиках сидит на свежей постельке с подушечками и хочет того же, что и он. Он продолжал мысленно прикасаться к её розовым соскам и ко всему сокровенному, ощущая её томление как своё. Если бы он вошёл сейчас, всё произошло, как всегда, но уже без игр в сон, а став реальностью. И он несколько раз уходил и возвращался, понимая, что кристалл её сусальной «Мечты» мог бы стать промежуточным звеном между пирамидой наверху и подземным отсеком внизу, — это был бы выход из взаимного тупика. И знал, что войди он, не понадобилось бы никаких слов, она молча повисла бы на нём, и всё было бы прекрасно, не хуже, чем могло быть в хрустальной пирамиде. Если бы он позволил себе опять утонуть в её постели, в пошлых этих подушечках, осыпанный её крашеными волосами с запахом умопомрачительных духов, тех же, что были и у Гелии, услышать её милые возгласы…

Но ничего он себе не позволил, связанный сглазом чёрной кошки из страшного отсека. Через непроницаемую стену он будто видел, что она стоит растерянная и смотрит на него. Ведь она может его видеть изнутри, стена кристалла прозрачна для тех, кто внутри помещения…

А Нэя задёрнула тонкие шторы, закрываясь от прозрачной стены, за которой он стоял, непонятный человек со звёзд. Она спряталась за ткань шторы и никак не умела успокоить сердцебиение. После чего бросилась переодеваться.

Уже сходя со ступеней вниз, Рудольф столкнулся с Антоном. Тот настолько не ожидал его, — как впрочем, и сам Рудольф такой вот встречи на исходе ночи, — что буквально остолбенел. Однако, узнали они друг друга мгновенно.