Чтение онлайн

— Какая же наглая ложь! — восклицала Эля, собирающая все эти слухи в свою информационную корзиночку как лакомые ягодки, — Нэя пришла сама. У неё всюду друзья. И отчего бы ей не пойти в гости к своим друзьям? И не натыкалась она ни на кого!

— Они все в этом доме мечты такие!

— Мечтательницы о том, чтобы вползти в чужие семейные спальни и занять чужое место!

— Как она сюда попала?

— Как вообще они из-за стен сюда попадают? В наш закрытый город. Лучший город континента.

— Вы не знаете, как и зачем? — и знатоки кивали на «Зеркальный Лабиринт», самый закрытый объект. Таким образом, уже во второй раз после истории Арсения и Олы, земляне стали причиной утраты авторитета научно-исследовательского объекта, тогда как учёные тролли к тому не были причастны никак.

Вернувшись на территорию «Мечты», Эля, глубоко задумавшись, мысленно выбросила все собранные «ягодки» в цветники, после чего отряхнула свои трудовые ладошки. Незачем Нэе об этом знать, а в лицо никто не посмеет ей бросить ни единого упрёка. За нею стояла мощная защита, какой бы неоднозначной эта мощь ни была, а сунуться к ним уже не посмеет никто. Если хозяйка заплатила за поддержку личным позором, значит, это необходимость ради их дальнейшего процветания здесь.

Выйдя наружу по необходимости, для неотменяемой работы, Нэя мечтала только об одном. Она жаждала затаиться, как моллюск в перламутровой раковине. Действительно, как и уповал на то Олег, некрасивая и тёмная история имела тихое и мирное завершение. Если Нэя и пребывала в некой остаточной заторможенности, то рядом всегда была Эля. А прочие лишних вопросов не задавали в силу общепринятого бесправия служащих перед работодателем. Их разделяла нешуточная дистанция.

Препараты сотворили чудеса, исцелив нанесённые в подземелье травмы. Тело и душа Нэи пребывали в полусне, или правильнее в некоем отупении, а память словно вывернулась наизнанку, и из неё всё посыпалось, всё перепуталось, а многое и совсем закатилось неведомо куда. Встал из растревоженной и опрокинутой памяти Нэиль. Его застывшие и уже угасшие синие глаза, какими были в их дворе, у самого входа на дикую ту, наружную лестницу… Нэю привёз туда Тон-Ат на положенное по закону опознание. Закинутая голова, белеющая, казавшаяся такой крепкой, юношеская шея, раскинутые руки и ноги в военных ботинках. Никаких видимых травм, а вскрытие, проведённое позже, обнаружило смертельное повреждение в области шейных позвонков — они были даже и не сломаны, а будто перепилены, но без повреждения мышц и кожных покровов! Как бы внутренняя травма, но абсолютно противоестественная. Кто бы такое ни сотворил, но Рудольф не должен был там быть. Некое чувство всегда подсказывало Нэе, что не будь его там, ничего бы и не произошло. Значит, он нёс вину за тот непоправимый выверт, как в её, так и в своей жизни.

Что осталось сейчас? Один хруст и остался, как от раздавленной ракушки, вместе с осколками, вонзившимися в её, утратившую чувствительность, искусственно анестезированную сердцевину, будто от неё отделившуюся. Вот этим она себя и ощущала, не ведая, как себя собрать воедино и опять стать целостным существом.

Да ведь надо было включаться в работу. А это полёты фантазии, которую губят низшие стихии, и надо как-то преодолеть паралич крыльев, чтобы улететь туда, где она и собирала образы своих будущих коллекций. Куда иначе ей деваться? В столице нет ничего, никого. Всё, что осталось от прошлых сокровищ, ушло на реализацию её затей. Те деньги, что скопились, как и подачки Рудольфа, неприкосновенный запас! Он необходим как ограда, защита от того пугающего провала, чем представлялось будущее. Да и хотелось ли ей всё тут оставить? Рассудок единственный бодрствовал в ней — ну, уж нет! Она за всё расплатилась! А гордость аристократки, бабушкины заповеди, да как их и пристегнуть к такой-то жизни! Только-только привыкнув к яркому благополучному миру, удобной жизни, уходить в абсолютную непредсказуемость? Забыв всеобщее восхищение, свои наряды, саму их возможность даже утратить?

У столицы было чётко выраженное лицо, вернее, лица. Это жаба, выползшая из отвратительной прошлой грязи, в чьём салоне она шила, не разгибаясь, и которая воровала её идеи и творческие образы, её труд. Это Чапос, опасный и таящий в глубоких глазищах, в мерцании пристальных зрачков, свои непонятные замыслы в отношении неё. Это — наглая Азира, грациозно порхающая по «домам яств» и роскошным лавкам, обманывая не сведущих, откуда она, какие чавкающие пороком притоны были её золотоносными жилами. О том, что Азиры уже не существует, Нэя не знала.

Конечно, там осталась добрая, но ненадёжная и бестолковая Ифиса. Живёт и нищий, чуточку подпорченный, но, несомненно, о ней не забывший Реги-Мон, мечтательный, как и все творческие люди, но и одновременно любитель поживиться за счёт состоятельных женщин. Ей пришлось признать, столица была кошмаром, который не мог вернуться в её жизнь. И как забыть утренние посиделки с Антоном? Под трепыханием красивого тента, среди цветников, над которыми радугой мерцает прохладная россыпь брызг из ближайшего фонтана-бассейна. На ажурном столике драгоценные дорогие чашечки из маминой ещё коллекции, из старой их жизни, в них горячим и прозрачным золотом волшебные напитки из цветов, сохраненных и бабушкой, а теперь и ею. Они, высушенные, хранились в плотных особых мешочках, которые были украшены вышивкой, созданной бабушкиными руками. Они хранили не только свой вкус и силу, но и бабушкины заговоры на счастье, в своей долгоживущей растительной ароматной памяти — энергии светила, так учила её Ласкира.

Вспомнился и запах Антона, от которого у неё тогда кружилась голова. Но так было лишь до того момента, когда сладкие воды колдовского колодца, затянули в себя уже окончательно. Теперь-то уж и не всплыть, вольного воздуха не глотнуть — метаболизм души, что называется, изменился необратимо. Нэю сжал всеохватный стыд за себя, за свои мечты, с которыми она направилась в подземный город, где вместе с любовью к Рудольфу Чёрный Владыка конфисковал и её расположенность к Антону. То, что Чёрный Владыка никогда не явился бы сам по себе, если бы не эликсир из флакончика Ласкиры, то есть её собственная оплошность, она не думала совсем. Виновником был назначен Рудольф. И точка. За всё. За прошлое, за вчерашнее, а в будущее и вовсе заглядывать не хотелось.

Эля приносила ей еду и молчаливо уносила подносы с посудой. Ни о чём не спрашивала. Сочувствовала, но, может быть, и радовалась тому, что подобная участь миновала её. Нэя пока не находила сил в себе, чтобы обедать вместе со всеми, как и было заведено.

— Только что вернулась из столицы, — сказала Эля в один из дней, — Встретила Чапоса.

Потеря такой работницы, как ловкая и неутомимая Эля в провинциальной усадьбе несла для него убытки. Приходилось платить наёмной работнице для работы в доме чуть больше за двойную нагрузку. А трат у него в связи с аппетитами Азиры всегда немало. Всё, что зарабатывала танцорка, она же и проживала, прихватывая и его ресурсы. Но всё это он поведал Эле не как главное. Главное таилось в том, от чего он заметно потемнел своим лицом. Пропала сама Азира. И судя по опрокинутому виду бывшего мужа, что-то там было неладно-загадочным самой Эле. Либо лгал он, что Азира его разоряет, а на самом деле она также один из источников его доходов, пусть и не существенный. Но Чапос ничем не брезговал, всё, до чего дотягивался, тянул в свои бездонные тайники. Либо он чего-то боится. Любить такой человек не способен в принципе, считала Эля, по природе своей. У Эли имелась целая теория, выстраданная на собственном опыте, что природа ставит свои особые клейма, как на качественную продукцию, так и на свой брак. Женщине важно лишь этот тайный стигмат увидеть особым мистическим зрением, женской своей интуицией.

— Что есть этот твой стигмат? Какое-то специфическое уродство? Изъян?

— Не обязательно. Интуиция это мгновенное схватывание сути, возникшего перед тобой мужчины. Или ты считаешь, что внешнее совершенство есть показатель полного набора всех превосходных качеств в мужчине?

— В отличие от тебя, я не имею столь богатого опыта в познании мужской природы, — Нэя хваталась за любые посторонние ей сведения, чтобы уйти как можно дальше во всё внешнее и сугубо реальное от своей внутренней кошмарной бездны. От того, чем стала прежняя, аккуратная маленькая и похожая на ухоженную клумбу её личная гармония, которую она мнила вселенской. Но развеянная в ничто не уродом каким с клеймом зримого брака, а именно что образцом мужского совершенства по виду. Упоминание Азиры затронуло Нэю резко и сильно в связи с её появлением в болезненном бреду в отсеке Рудольфа. Дрогнул и вскрикнул некий обнажённый нерв, вырванный из всеобщей анестезии чувств.

Азира вытащила у судьбы счастливый билет, когда преследовала маленькую, всю в бантиках и вышивках румянолицую Нэю своей детской завистью замарашки из затхлого барака. Она считала Нэю жительницей белых облаков, спустившейся в их общий дворик, где играли дети двух не совсем и тождественных, но одинаково бедных мирков. Тогда-то и обратила на неё внимание бабушка Нэи, заметив изящное сложение и красоту лица хулиганки. Она и пристроила Азиру в школу танцев к своей бывшей подруге юности. А какая юность была у бабушки, Нэя не знала и уже не узнает никогда. Никто не сможет ей рассказать. Школа была закрытая и с перспективой на устройство талантливых и не очень, но красивых девочек. Кому как повезёт, кто чем уцепится за зазубрины колеса фортуны. Где-то Азира познакомилась и с Гелией. Это произошло уже после бегства Нэи вместе с Тон-Атом. Но счастливый билет Азиры оказался фальшивым. И бабушкиной вины в этом не было, как и самой бабушки уже не было в то время в столице — она жила вместе с Нэей и её старым мужем в загадочной стране за океаном. Но это теперь Нэя догадывалась, что была та, похожая на опал по переливам своих цветов, горная страна заокеанской. И то, как очутилась она там, Нэя не имела в своей памяти сведений, — память заколдовал Тон-Ат.

Редкая внешность Азиры и стала её приговором. Гелия познакомила их с умыслом, давно наметив Азиру на исполнение того, чем не терпела заниматься сама. Но подвела недалёкую танцорку к этому очень тонко, постоянно намекая, какие возможности открывает любой девушке сближение с Рудольфом, капризным и своенравным, но щедрым и сильным. И у Азиры загорелись глаза, и сумочка, пристроченная к позолоченному пояску, расшитая мерцающими бусинами, вдруг отяжелела в её мысленном представлении от денег, которые наполнят вечно пустующий объём. А как дорога и необходима станет она Чапосу, возлюбленному по неординарному характеру, а не по лицу, как это бывает у дурочек. Но Азира не смогла удержать Рудольфа надолго, как ни привлекла его вначале, охватив ласковым профессиональным кокетством, а также природным, сквозившим во всех движениях темпераментом, когда они ужинали в «Ночной лиане». В тёплом мерцании огоньков, рассыпанных в ветвях лиан, сияя глазами, она не казалась тусклой даже в сравнении с Гелией, уже больной и бледной тогда. Она оказалась вторым исключением из правил его устоявшейся жизни в Паралее, кому он позволил войти в хрустальную башню. Ей удалось погрузить его в забытый туман сексуальных полётов. Любви к ней так и не возникло, но влечение было сильным. Она не сразу начала отвращать его грубой жадностью, — она и не была жадна, наглела по наущению Чапоса, жестоко её шантажирующего, заставляющего клянчить за всё деньги. Именно Чапос и был злым демоном в жизни Азиры. Он накачивал её растительным наркотическим дурманом для полной утраты стыда, ради приобретения сверхъестественной бодрости. Не только для Рудольфа, но и прочих желающих. Желающих было много, но одурманенная Азира была активна как вечный двигатель. Чапос же набивал и набивал, без усталости тоже, свои тайники. Это можно было и снести, если кратковременно. Но ум, в котором и так был недостаток здравого смысла, но тело, имеющее свой предел даже в юности, уже не выдерживали нагрузок. Её неадекватность мало волновала Рудольфа, как и её неприятные личные черты, главным было её искусство давать забвение и телесную радость.