Чтение онлайн

— Ты так и не смог забыть её? Как это возможно за столько лет твоей, насыщенной липкой грязью, жизни? Где у тебя, или правильнее в тебе, осталось то чистое место, где возможно хранить человеческие чувства? Чего ты хочешь теперь? Любви и утешения?

— У меня целый «дом любви», элитный и мой собственный, и я уже всем обожрался. А по поводу неизжитой любви к маленькой швее я просто пошутил. Решил вас немного подразнить. Помассировать психику для лучшего пищеварения, — и вполне по-скотски Чапос сытно рыгнул в сторону Рудольфа кислой едкой приправой. — Утешайтесь с нею сами. Но, похоже, вам не хватает этого самого утешения. Что же. Я поделюсь с вами лучшим из того, что у меня есть, как и всегда. Жаль только, что я не узнаю о том, насколько вы останетесь ею довольным. А кстати, как там Эля? Счастлива ли она? Уверен, что никто не способен дать ей того, что давал я.

— Если ты о кулаках, которыми ласкал её, то да. Так не способен уже никто. Отойдя от синяков, она не только побелела, но и стала стройнее, перейдя на иную диету после твоей сытной похлебки для домашнего скота. Местные парни, насколько я понимаю, ею довольны все. А уж как она сама довольна своей жизнью, понятно всякому встречному. Женщина, даже не цветок, а экзотическое соцветие твоя бывшая жена. В глазах рябит от яркости, как на неё посмотришь, — издевался над Чапосом Рудольф, передразнивая его манеру говорить о женщинах как о растениях или насекомых. — А уверяешь тут, что женщин не бьёшь. Свою жену едва до состояния калеки не забил. И кто-то, милостивый, помог ей от тебя сбежать. А уж дальше, живучая и наделённая завидной приспособляемостью, она укоренилась и расцвела на новой почве.

— Догадываюсь, кто это была. Она ведь решила, что если Элю вытащит из моей усадьбы, то сама туда хозяйкой войдёт. Бесплодные и жалкие мечты! Для той, кто обречена распахивать сокровенные свои внутренности для толп пресыщенных распутников, двери моей усадьбы не распахнутся никогда… А ведь и вы её знавали… Довольно любопытно, что у нас общность троп, общность дев…

Рудольфа заклинило от его наглости, и вместо того, чтобы гаркнуть, какая ещё общность дев? Он промолчал.

Чапос быстро вошёл в свои привычные внешние координаты, темнея и раздуваясь багровеющим от злобы фасадом — мордой. Благодушный апельсин сбросил маскирующую свою корку, явив прежнего монстра. На мощной шее выступили жилы — корневища. Казалось, голова его имеет корни, растёт из скалы его тела, натужно тщится достать до недосягаемого неба, совершить свой обречённый бросок вверх. Со дна его существа опять поднялась к зримой поверхности скрытая и сдавленная лава его ненависти, не только лично к Рудольфу, а ко всему, что его окружало, зажигая зрачки зелёной пульсацией. Это существо почти физически раздирали две противоположные стихии мира. Страдание от жизни было преобладающим его ощущением, и он не ведал счастья, даже короткого и обманчивого. И всё врал про сладости любви со стороны несчастных и обездоленных девушек, над которыми он издевался. Никому они не могли уже дать счастья.

— Пробовали Элю на вкус? Я, правда, обглодал её основательно, но в ней ещё большой запас мякоти остался, — голосом Чапос владел превосходно, но веко на одном глазу подёргивалось от нервного тика. Жена Эля была одной из его болевых точек. Пока она слонялась по столице никому не нужная, он радовался её обездоленности, но сейчас он злобился и задыхался, едва вспоминал о ней. От злобы на неё он отринул и совместных детей, обзывая их подкидышами. Или в деформированном его существе не нашлось места отцовским чувствам.

— Я не людоед, — Рудольф смеялся, глядя в зауженные таимой ревностью глаза глиняного «бога». — И чужими женами не питаюсь. А что, в вашем профессиональном цеху это обычная практика?

— Когда вы выставите свою затейницу — модельершу за стены, я испеку пирог с начинкой из её сердца. Тогда поделюсь с вами своими гастрономическими переживаниями. Может, и вам пришлю кусочек на пробу.

Перебранка зашла далеко за принятые и давно соблюдаемые границы. На привычную игру уже не походило. Он не просто хамил, а пёр куда-то не туда. Что-то было в этом тревожащее. Отвесить оплеуху не представлялось возможным ввиду многолюдья открытой площадки «дома яств». Сделать же так означало бы, что помесь апельсина с фавном, напяливший одежду, приобретённую в дорогом салоне тряпья, не только достиг своей цели, уязвив человека из будущего, но и позволить ему встать вровень с собою. Причудливые и довольно красивые для его несуразной головы уши отвлекли Рудольфа в сторону размышлений о его странной двойственной природе, давшей ему фрагменты очевидной красоты, но перемешанной с уродством. Мог он или нет нравиться женщинам? По его рассказам — да, а в действительности? Обрисованные по своему краю ярко-красным контуром, так как сидел Чапос перед Рудольфом спиной к улице, его недурно выточенные, весьма тонкие уши освещались сзади раскалённым дневным светом и вызывали непреодолимое злое желание у Рудольфа ударить по ним. Грубая шея, вырастающая из мужественных плеч, была увенчана странным массивным, но высоколобым черепом с заметным наростом — гребнем. Чапос искусно маскировал его начёсом продуманной причёски. Исследования Франка, сделанные по просьбе Рудольфа, когда ему удалось однажды в процессе взбучки выдрать пук волос из головы дерзкого агента, выявили, что фенотип Чапоса не странность, не уродство, а иная антропологическая форма. Он принадлежал к другой расе, проживающей некогда в зоне исчезнувшей цивилизации. Они уничтожили друг друга, но оставили своё рассеянное потомство. Их ДНК редко, но встречалась среди здешнего населения и в смешанном, и в чистом виде, как уверял Франк. О том же говорила и несуразная мощность туловища при невысоком росте.

— Чего вы меня пронзаете своими глазищами, будто испепелить задумали? Я же знаю, что вы меня любите. Вы же эстет особого рода, и вам нравится слушать меня, когда я говорю низости. Потому что я ваше отражение, только в тёмном зеркале.

При разговоре из его жующих челюстей вывалился кусок жаркого, он ловко поймал его на лету и засунул обратно в густо — лиловую пасть. После этого шерстяной фавн, сидящий в сгущённом облаке смешанных запахов — собственного пота, острого духа пахучих блюд, окружающих чавкающих людей, цветочного аромата из глиняных напольных кашпо и кружащейся вокруг оранжевой пыли жаркого ветреного дня, облизнул языком крупные губы и раздвинул их в гримасе физиологического блаженства. Глаза подёрнулись мутной плёнкой, как прозрачным веком удава, переваривающего проглоченную живность.

— Сегодня утром до чего же я оттянулся с одной свежинкой. Ножки белые, пузико и титьки сливочные, какие и положено иметь девственнице, губки пухлые, и вся она сочная трепетная и узкая. Глазёнки, как звездочки сияют, аж пупок прокалывает от их взгляда. И вся эта природная её упаковка, заметьте себе, не только распаляет, но и не обманывает. До чего же вкусна, сознание отключается при том — при самом… — Он поёрзал на расшатанном сидении, неприлично скрипя им, явно испытывая сексуальное возбуждение, забыв о Рудольфе и вперившись пьяным взглядом в пустоту, наполненную для него эротическими видениями. Прижав к воспалённому лицу синюю фляжку в форме Матери Воды, он лизал её опустошённую ёмкость горячим пёсьим языком, вывалив его на обозрение.

К ним повторно подошла та самая девушка, предлагая уже послеобеденный десерт. На этот раз Чапос зло пихнул её, и она пошатнулась, утратив равновесие, лишь чудом не уронив поднос, заставленный вазочками с розовато — кремовыми суфле. Рудольф успел удержать её ношу, не дав подносу опрокинуться. С испугом на лице она нагнула шею в знак признательности тому, кто спас её пирожные и вазочки от уничтожения. По щекам ползли крохотные слезинки. Рудольф положил на её поднос деньги, давая понять жестом руки, чтобы она немедленно уходила, пока Чапос не вырвал из её рук поднос. А он уже тянул свои ручищи, вообразив, что десерт куплен ему в ублажение. Тогда как деньги были даны в качестве возмещения за напрасную обиду. Девушка оказалась ловкая и сообразительная. Она быстро убежала на своих резвых и очаровательных ножках куда-то вглубь помещения, радостно утаскивая свой прибыток.

— Куда?! — свирепо заорал Чапос ей вслед. Все вокруг замерли от его вопля.

— Пасть закрой, — тихо произнёс Рудольф. — Я для себя купил. А вот есть передумал. Ты мне аппетит отбил. Пусть она сама решит, кому подарить мой десерт.

— Так повторно продаст, — заметил Чапос, поняв, что не отведать ему сладкой закуски за чужой счёт. — Сейчас к себе поеду, и моя девочка будет для меня заменой нежнейшего суфле. Давно я не был столь плотно охвачен своим желанием, если только в молодости. Но вам я её не привезу, себе решил оставить. Даже старому искушённому любителю Ал — Физу давно такой не перепадало. А если бы он её увидел, то захлебнулся бы тягучей слюной. Думаю, в усадьбу к себе возьму вместо Эли. Специально для неё заказал срочно построить новый флигель, чтобы с башенками и зелёными окнами, с верандой ажурной, где буду её по утрам любить, чтобы всю её красоту впитывать в себя уже при свете Ихэ-Олы. Я бы и на Нэю не согласился её поменять, даже ради реванша за прошлое. Это если бы речь шла о подобном обмене. Но я от такой роскошной штучки уже не оторвусь, пока не выем её до самого донышка. А там посмотрим. Приобрету себе ещё одну работницу для поместья. Женщины — это же всегда выгодное приобретение. Пока цветёт — мни её, дыши ею вволю, а утратит свою сладость, так рабочие бесплатные руки кому помеха? Тем более, что место Эли пустует. Но когда это ещё и будет! Сейчас, даже отлучаясь от неё, я несу в ноздрях её чистый аромат. Она первая девственница в моей жизни, вот так мне повезло. Это не занюханный «Ночной Цветок», — вы ведь и не знали о том, что я успел эту Асию отведать перед тем, как всучить её вам. Не мог устоять, и вовсе не потому, что очень уж хотел того, а чтобы опередить вас в этом смысле. Напоил её в «Ночной Лиане», и в кабинке всю её исследовал до самых её возможных глубин. Не скажу, что впечатление было ярким. Я уж его и не помню. Меня вообще-то трудно увлечь этим цветочкам, как они ни стараются пустить в нос свой колдовской дух, чтобы отравить мужскую голову, я умею их отсмаркивать. — Тут Чапос достал из штанов огромный лоскут, явно клок женского подола, расшитый завитками, и гулко высморкался в него. — Ну и пылища сегодня! Все ноздри забило. Что же касаемо Нэи — её прекрасное пахучее «вчера» успело сегодня как-то и выветриться. Я же видел её в столице. — Сволочная игра только маскировалась под опьянение. Чапосу для настоящей потери самоконтроля нужна была целая бутыль, а то, что он привёз с собой, это годилось лишь на лёгкое просветление его вечно сумрачного настроения.

— Не тужься. Ты меня никогда не сможешь испачкать, как не способен этого летающий крылан, даже если он гадит человеку на макушку. Для меня, что он, что ты — вы одной крови, братья по разуму. Хотя нет. Он вполне безобиден, в природном смысле чистая тварь. Думаю, что твой создатель из раскалённого ядра планеты выгрызет тебе твою задницу, когда ты попадёшь прямиком в его объятия, поскольку она и стала твоей душой. Заодно и закусит твоими бычьими чреслами, ведь после смерти они тебе будут ни к чему.

— Я девушек зря не обижаю. И наказываю их только за провинности, если клиента, например, обворуют или подерутся с кем. Они все лгуньи и воровки. Воруют и друг у друга, но я своей властью никогда не злоупотребляю. Именно потому, что обладаю наличием души и состраданием к падшим. Не знаете вы, что творят другие. — И он жадно принялся за второе блюдо — тушёную в остром травяном соусе домашнюю птицу. Странный соус походил на грязь.

— А мне такое знание без надобности. Мне достаточно и часа общения с тобой, чтобы потом проводить дезинфекцию своего ума.