Материнские хроники
Шрифт:
На третьи сутки врачи решили поэкспериментировать и принесли Любу на кормление. Пустая трата времени. Дочка так и не проснулась. Педиатр, стоявшая все это время у меня над душой, сказала, что нам надо купить специальное лекарство для кишечника, которое стоило по тем временам огромные деньги. И у нее это лекарство есть. Я тут же срочно позвонила мужу, чтобы привез деньги. А он, объездив, всевозможные аптеки привез мне его в три или четыре раза дешевле. Отношениям с педиатром такой поворот пошел явно не на пользу.
В этот же день моя мама подошла к той врачихе (я очень уважаю врачей, но для этой у меня другого слова нет) с просьбой окрестить ребенка. Что там было! Эта мадама в бешенстве влетела в нашу палату, вызвала меня в коридор и на все отделение верещала, что у них тут стерильность, чистота и она не допустит, чтобы здесь болтались мужики в грязных балахонах! Дословно!
Да, про стерильность, думаю, надо сказать особо. Я только через месяц поняла КУДА я попала. И я могу только догадываться, какой в этом был Промысл Божий. Этот роддом был для рожениц без документов, для тех, кто не вставал во время беременности на учет, для отказниц, для тех, у кого были какие-то инфекции и пр. В коридоре, например, лежала мама, больная сифилисом.
Никогда и ни в одном роддоме я больше не видела такой грязи и таких огромных мокриц! Никогда более я не ела такой отвратительной баланды, как там (а я очень непритязательна в пище). Никогда и нигде больше я не слышала шум падающих в вентиляционной трубе мышей, которых травили этажом выше. Отсюда и этот вопрос в приемном покое и потухший интерес товарища с анкетой, который, как выяснилось потом, проводил социологическое исследование среди неблагополучных женщин. Вот в это царство чистоты и порядка священника и не пустили.
Потом приехала мама и сказала, что батюшка благословил мне окрестить Любу самой. Такое разрешается мирянину «ради страха смертного». Если человек не выживет, то он будет считаться крещеным. Мама передала мне святую воду и написала, что нужно сделать.
В ту же ночь от прилива молока разбарабанило грудь. Я сидела на кровати и с подвыванием качалась взад-вперед, вспоминая коров, которых в войну некому было их доить, и они мычали от боли. В таком виде меня и застал дежурный врач. Спросил, чего я реву, а я вывалила на него все, что накопилось за эти дни. Он молча меня выслушал, а потом долго мял мою каменную грудь, которую жгло огнем, и заставлял сцеживаться.
На следующий день по его настоянию Любу принесли на кормление. Она опять спала, но теперь я уже не терялась. Рядом никого не было, и я все сделала как надо. Когда дочку забрали, я почувствовала невероятное облегчение, словно камень упал с сердца.
А на следующее утро пришла та самая врачиха, которая орала на меня в коридоре. Поджав губы, сказала, что вчера был переломный момент и наступило резкое улучшение. Добавила, что теперь мне будут приносить ребенка для кормления регулярно, но после роддома мне надо готовиться ехать в больницу. Она хотела это сделать прямо сегодня, но там не было мест. Договорились, что я поеду через два-три дня.
Я сидела почти в трансе, а когда пришла мама, то, не стесняясь, орала ей через форточку на всю улицу чтобы она пошла к иконе (которую неожиданно (!) на один день привезли опять в город) и умоляла Её спасти мою дочь.
В больницу мы не поехали. Другая врач, оформлявшая нам выписку, сказала, что не видит резона в госпитализации. Все наши проблемы спокойно можно лечить в поликлинике, главное найти опытного педиатра.
А когда мы приехали домой, то муж и мама сказали, что врачи оценивали шансы на выживание Любы 50/50 и твердили только одно: «Надейтесь, что девочки живучие». Меня берегли и не говорили, что та горластая врачиха напророчила дочери отставание по всем показателям, вплоть до умственной отсталости. А волшебное лекарство оказалось ничем иным, как БАДом, запрещенным к тому же к приему грудными детьми.
В больницу мы все-таки попали, но через месяц и по другой причине – не заживал пупочек. Зато я впервые узнала от одной из мамочек как надо питаться, чтобы было много молока, и у меня с того времени больше никогда не было проблем с лактацией. После выписки мы окрестили Любу по полному чину.
Еще через несколько месяцев мы снова угодили в больницу после прививки: температура под сорок, судороги, нескончаемый крик и опять капельницы. Но оттуда мы фактически сбежали. Я не поняла, что это было. Какой-то зуд в душе. Мне НАДО было уйти. Я не понимала куда и зачем, но из больницы точно! Было утро субботы 8 августа. Я просто не могла усидеть на месте. Написала расписку, что забираю дочь и через час мы были дома. Меня пугали, требовали оставить ребенка в отделении, но я была уверена, что все делаю правильно.
Вечером уже по привычке собрались в храм. А там исповедь. Впервые в жизни я каялась в грехах. Старенький священник спросил, готовилась ли я к Причастию? А я и знать не знаю, как это – «готовиться». Батюшка посмотрел на меня внимательно и сказал: «Ну иди-иди, причащайся. Да в другой раз все-таки поготовься».
И мы причастились на следующий день – день памяти святого великомученика и целителя Пантелеимона! День, когда Господь пустил меня в лоно Своей Церкви. День, когда я поняла, что здесь мое место. Об этом я просила пресвятую Богородицу во второй своей мольбе.
А Любу я носила ко Причастию каждую неделю, невзирая ни на дождь, ни на ветер, ни на мороз, ни на болезни. Да, проблемы со здоровьем были и есть. Но оказались они не столь страшны, как мы ожидали. Врачи, читая анамнез, только пожимали плечами.
Первая дочь открыла в моем сердце любовь как таковую, а вторая помогла ей подняться. Диссертация, лекции и прочая суета потускнели перед проблемами маленького человека, которые пришлось решать в срочном порядке. И, чтобы я не расслаблялась, через 11 месяцев Господь быстренько послал мне третью дочку – чтобы любовь расцвела.
Мама, на что ты смотрела?
В 11 Любиных месяцев я поняла, что снова беременна. Сказать, что я была в шоке – не сказать ничего! Это означало, что надо бросать грудное кормление, как-то думать о размещении всех нас в 2-комнатной хрущевке, что-то решать с работой. На дворе был август 1998-го, дефолт со всеми вытекающими.
Где-то примерно в это же время под колеса мужниной машины бросился пьяный. Муж был не виноват, пострадавший остался жив и даже не покалечился, но машина была разбита. У суеверных автомобилистов есть примета, что с машиной, побывавшей в аварии, надо расставаться. Дорожное происшествие привело мужа к эпохальному решению: любимый фольксваген был продан, а деньги вложены в сад (дачу).
О, сколько нового узнали про себя мои родственники после этой покупки! Я кричала, что ноги моей не будет на этой даче, и я пальцем не пошевелю, чтобы им там помогать, короче, не нужно мне ваше Простоквашино!
Мама с мужем ездили в сад сами, а я честно отмазывалась от работы, пользуясь наличием крошечной дочки. Ну не деревенский я человек. Лес люблю, природу люблю, но созерцательно. Встать в 5.00 на утреннюю дойку для меня равносильно подвигу! Травмирующие воспоминания о прополке картошке в детские годы еще не затянулись в моей нежной и трепетной душе.