Чтение онлайн

Из секретного отделения дивана, обделанного телячьей кожей, он достал бутылку и бокал. Бокал был только один, мулле не нужен был второй, он не пил с женщинами, потому что женщин у него не было и он не пил с друзьями, потому что друзей у него тоже не было. Была только работа где он карал харам и отступников, и было некое заведение с маленькими девочками, которое он навещал время от времени.

Итак, мулла Абдалла налил полный бокал харама, зажмурился и сделал первый глоток. Отличная, прошедшая несколько степеней очистки водка провалилась в желудок, обжигая все на своем пути. Он хлебнул еще раз и еще. Выступили слезы. Как хорошо… Его начало покачивать, напряжение отпускало и не было больше ни презрительного взгляда этой сучки ни жестокого, ищущего взгляда человека с глазами ловчего сокола, ни свиста кнута, ни крови, ни осознания собственной убогости, которое мулла Абдалла старался запрятать в самые темные уголки своего подсознания. Как она там сказала… От тебя воняет помойной шавкой? А от нее теперь воняет кровью, дезинфицирующим средством, которое причиняет не меньшую боль, чем само наказание. Мулла представил, как эта светловолосая сучка извивается от боли на кровати в тюремном госпитале, и сладострастно зажмурился. Конечно же, никто не даст ей обезболивающее, это запрещено. Надо, чтобы она исследовала всю вселенную телесной боли, все самые темные и страшные ее уголки… только так можно привести женщину в покорность и заставить ее знать свое место. И… надо выпить еще…

Конечно же, мулла не запер дверь в зал. Поэтому, шаги он услышал, когда незнакомец уже был в нескольких метрах от него, посреди большой комнаты.

Мулла услышал шаги, обернулся и… вздрогнул. Человек с глазами ловчего сокола приближался к нему.

— На здоровье — сказал он по-арабски с каким-то неприятным акцентом, жестким. Арабский язык был певуч, мелодичен — а этот человек выговаривал знакомые слова как какой-то гастарбайтер.

— Что? — спросил мулла. Он прекрасно понимал — что этот человек застал его в самый неподходящий момент. Хотя… кто его обвинит в том, что он пил харам… слово уважаемого в городе муллы, начальника Комитета по насаждению нравственности и предупреждению порока против слова какого-то…

Кого?!

— На здоровье — повторил человек — так принято говорить в дар-аль-харб, когда видишь человека, который пьет спиртное.

— Кто вы такой? Как вы вошли в мой дом?!

— Дверь была открыта. Я генерал Шахбаз Джалим, меня назначили сюда для прохождения службы. Первый визит я решил нанести вам, эфенди…

Мулла немного успокоился. Генерал. Значит, у него есть определенные возможности… но все равно ссориться с местным начальником Мутавы ему не к месту. Да он и сам поди — не прочь угоститься харамом, когда никто не видит.

— Добро пожаловать в Джидду. Вы новый начальник гарнизона?

— Нечто в этом роде?

Какие все-таки странные у него глаза. Действительно, как у сокола…

В зал — вошел офицер в новенькой черной форме Королевской гвардии. Коротко кивнул. Это значило, что все готово, телохранители муллы либо тихо нейтрализованы, либо даже убиты.

Мулла недоуменно уставился на генерала — в его понимании никто не мог входить и мешать их беседе.

— Это майор Наваб Парваз, мой помощник.

Майор приблизился, склонил голову — и служитель веры встал — ровно для того, чтобы получить сильнейший удар кулаком в живот и свалиться на пол, судорожно глотая воздух. Спазм сотряс его — и харам, который он выпил под крышей (Аллах не видит), устремился наружу вместе со слизью, муллу мучительно вырвало на ковер, и он остался лежать в блевотине. Бокал упал на стол, потом на пол и раскололся со звоном.

— Все готово, господин генерал — доложил майор — периметр установлен. Охрана нейтрализована…

— Благодарю. Останьтесь пока здесь — генерал встал с дивана, начал прохаживаться по ковру, как бы и не обращая внимания на едва живого муллу — так вот, как я уже говорил, мое имя Шахбаз Джалим, я генерал-полковник пакистанских вооруженных сил, начальник пакистанской военной разведки в отставке. Не далее как вчера, секретным указом Его Величества мне был присвоено звание гвардии генерал-полковника Королевских вооруженных сил и пожалована должность главы местного Мухабаррата. На этой должности — я намерен исправить ошибки предшественников и призвать к порядку распоясавшихся подданных Его Величества. И начать я решил с вас. Сегодня я лично убедился в том, что ваши действия как главы Комитета по распространению благодетели и предупреждению порока контрпродуктивны, если не сказать, преступны и играют скорее на руку нашим врагам. Поэтому, с сегодняшнего дня все приговоры шариатского суда — подлежат утверждению мною или майором Парвазом, с которым вы уже знакомы. Если вы посмеете привести в исполнение хотя бы один приговор, который не будет утвержден одним из нас — вас подвергнут такому же наказанию, какое было предписано в подобном приговоре. Я так же предписываю вам немедленно освободить ту девушку, в телесным наказании которой вы сегодня с таким рвением участвовали, и вернуть ее семье. То, что я сегодня увидел — играет на руку нашим врагам, такому не место в джихаде, о котором вы сегодня лицемерно говорили.

— Что ты знаешь о джихаде, чужестранец… — злобно прошипел мулла, стараясь справиться с болью и отползти от блевотины.

Майор хотел ударить муллу ногой — но генерал жестом остановил его.

— Что я знаю о джихаде, несчастный? Скорее я должен спросить, что знаешь о джихаде ты, тупая, негодная скотина. И как ты смеешь рассуждать о Джихаде, сам страдая лицемерием и трусостью. В четыреста втором [60] я убил своего первого неверного, это был советский солдат, и сам я едва не погиб. Я сражался на пути Аллаха с советской армией, проливал кровь и не раз был на волосок от смерти. В шестнадцатом году — я стоял у истоков Талибана. Это я стоял рядом с величайшим из воинов, муллой Мохаммедом Омаром, когда тот карал неверных — в то время как ты жрал здесь, попивал харам из бокала и трахал вьючных животных. Это я спасал кого мог из воинов Аллаха в двадцать втором, когда неверные напали на нас в Афганистане при вашем молчании. Разве не сказано: С тем, кто выйдет на пути Аллаха не сравнится даже тот, кто делает зикр круглые сутки, многократно поминая Аллаха! Что сделал для Джихада ты, несчастный извращенец? Ты карал молодую женщину плетью на площади, и думал, что это мерзкое деяние в глазах Аллаха сравнится с шахадами, какие принимают сейчас мученики за веру в Афганистане, Пакистане, Ираке и других местах, куда достойные воины устремляются со всех концов Земли, почувствовав запах Джанната и вожделея шахады. Воистину ты — из заблудших!

— Мы должны… наказывать наших женщин… по законам наших предков… чтобы они знали свое место.

— Вот идиот — презрительно бросил генерал — разве не сказано: а если они будут призывать друг друга своими предками, то бейте их мечом по шее, пока они не будут призывать друг друга Единым Аллахом. Вероятно, ты никогда не познал радость близости ни с одной нормальной женщиной, и потому — наказываешь их плетью, чтобы удовлетворить свои богомерзкие наклонности, прикрываясь словами из Книги.

Генерал Джалим сплюнул на ковер.

— Если хочешь знать, скотоложец — продолжил генерал — сегодня, своим гнусным представлением перед камерами журналистов, ты нанес делу Джихада больший ущерб, чем целая дивизия кяффиров. Из-за таких как ты — миллионы и миллионы молодых мусульман разочаровываются в вере и попадают в сети неверных! Это молодые люди, и девушка, которую ты сегодня порол не вызывает у них ничего кроме вожделения, а ты и твое мракобесие у них не вызывает ничего кроме отвращения. Мы должны воевать за души и сердца молодых людей, обещая им справедливость, а не запрет посмотреть на лицо молодой прекрасной женщины. Мы должны воевать и за души молодых мусульман, живущих в дар аль-харб, [61] потому что там они видят лица красивых женщин и не хотят менять это удовольствие на плотную чадру. Но ты этого не поймешь, ведь у тебя вожделение вызывают лишь дети и вьючные животные. Что ты можешь дать им, молодым мусульманам, жаждущим справедливости — свою вонючую бороду и убогие речи?

Итак, это был последний раз, когда я объяснил тебе мотивы моего решения, следующий раз, если ты осмелишься ослушаться и своевольничать, то будешь подвергнут мучительному наказанию. А если ты скажешь против правительства хоть одно слово во время хутбы или посмеешь призвать к бунту — то будешь повешен. Я всё сказал.

И двое пакистанских офицеров вышли из зала, оставив муллу одного, призывать своих сподвижников. Но никто не пришел, потому что все были связаны или без сознания.

Было жарко. Настолько жарко, что сдавали нервы. Хотелось забиться куда-нибудь… туда, где есть кондиционер… или вообще окунуться в море. Но вместо этого — они сидели к бронированном фургоне Форд Эконолайн, жрали MRE при том, что стояли на площадке ресторана быстрого питания «Кентакки фрайд чикен» и дышали запахом пота и мочи из двух больших бутылок, в которых приходилось справлять малую нужду. Несмотря на то, что для каждой бутылки были крышки — все равно мочой воняло. Лейтенант спецназа ВМФ США Томас Аллен понимал, что еще немного — и для того, чтобы восстановить контроль над своим маленьким отрядом — ему придется бить морду. Скорее всего Биллу Крокету. Бывший морской пехотинец — Аллен уже успел узнать, что на службе он показал себя не самым лучшим образом — он почему-то считал себя крутым, круче всех остальных и показывал это не делами, а постоянным предъявлением претензий. Это вносило разлад в группу, подрывало его, Аллена авторитет как командира и ставило под удар выполнение миссии. Поэтому — Аллен решил, что еще одна предъява — и Биг Мэн (так в США прозывались толстяки, чтобы не обижать) — получит в солнечное сплетение.