Чтение онлайн

Проксимо продолжал сидеть подле меня, только улыбаться перестал. Теперь на его лице странно мешались тревога и нежность – выражение, которого я тоже никогда у него не видел.

– И всё-таки, Визарий, что случилось с тобой?

Можно было ответить безобидно:

– Я повздорил с епископом Истрополя.

Это ровным счётом ничего не значило для Проксимо, в семействе Донатов почитали прежних богов. Но можно было высказаться опасно и честно. Я не привык лгать моему ученику.

– Он обвинил меня в том, что я убийца, соблазняющий несведущие души идти ложным путём. Что мной движет гордыня, побуждающая мериться с богами. Что человек не смеет присваивать себе право судить других.

Теперь взгляд Проксимо стал знакомо угрюмым:

– Однако адепт новой веры не задумался, жестоко судив тебя.

Я вспомнил, как он с первого взгляда распознал во мне неладное.

– Как ты догадался тогда, на дороге?

Его ладонь крепко сжала мою.

– Твои запястья, Визарий. На них и прежде были шрамы. Публий рассказал мне о твоём подвиге в Колизее. Но то с тобой сделали давно. А вот это – недавно!

Мои руки действительно были изуродованы верёвками. Я ведь долго провисел. И тогда это был совсем не мешок с костями, каким я стал сегодня. Багровые шрамы и опухоли до сих пор не сошли до конца. Счастье, что стража на воротах не заметила! Придётся скрывать.

– Ты не мог бы попросить своих швей сшить мне варварскую рубаху с завязками на рукавах?

Он кивнул:

– Обязательно это сделаю.

Наступило продолжительное молчание. Проксимо кажется, собирался с мыслями. Я же просто не знал, что ещё говорить. Мне не нравилось возбуждать жалость. Тут Метос снова оказался прав.

А я снова ошибся. И Проксимо вовсе не жалел меня, он думал совсем о другом.

– Учитель, я не пошёл твоим путём. Калека был бы никуда не годным орудием справедливости. Есть и другие способы служить людям, те, что доступны мне. И всё же никто не заставит меня думать, что человек, спасший мою семью от ненависти, раздора и убийства, был неправ. Перед каким угодно богом!

Я снова должен быть честен:

– Меня сломали, Проксимо. Я стал другим.

– Может быть. И всё же твоё имя Визарий. И в этом доме тебя всегда будут любить. Даже если ты сам себя не любишь.

*

И я принудил себя гулять с Проксимо. Большее было пока не по силам. Должно быть, эта перемена в поведении побудила другую смятенную душу приблизиться ко мне.

Некоторое время спустя, поздним вечером, когда я возвращался в свою комнату, проведя день в богатейшем книжном собрании Донатов, из темноты внезапно выступил Давид. До сих пор он оставался невидимым и безгласным, я только изредка замечал его тень. Но в этот вечер какая-то сила метнула его к моим ногам.

– Не могу так больше! Прости меня, Визарий!

Только этого не хватало!

Я сказал, что мне трудно наклоняться, чтобы поднять его. И ему придётся вставать самому. И не стоит цепляться за мои колени, иначе я могу упасть прямо на него, а это будет неприятно нам обоим.

Эти слова были не теми, каких он ждал. И они не подняли его на ноги, он просто отполз в сторону, давясь слезами. Пожалуй, с него станется влезть в петлю вторично. Вот стервец! Мне всё-таки пришлось к нему нагнуться.

Не стоило будить дом воплями и рыданиями, я завёл его в свою комнату. Он съёжился на низкой скамье, больше не подымая глаз.

– Да, ты прав, Визарий. Я оказался недостоин твоей дружбы. Я оказался недостоин своего бога.

– Ничего, так бывает.

Он поднял заплаканное лицо:

– Христос не принял мою душу. Он не простил меня, как и ты. Я всегда думал, что он может простить всё. Но Метос говорит, что у него был сложный характер.

– Метосу можно верить.

– Почему, Визарий? Они с Эриком не молятся Христу, но много говорят со мной о нём. И в их рассказах всё не так, как в евангелиях Лаодикейского Собора .

– Я не разбираюсь в тонкостях твоей религии.

Он обречённо кивнул:

– Я знаю. Они говорят, что Иисус был добрым и немного странным. Что Он ставил принципы превыше всего и временами мог быть жесток к тем, кто их нарушает. И что Он умер не во искупление наших грехов, а просто спасая другого человека.

Если это было так, то Христос Метоса и Геракла нравился мне больше. Я сказал об этом Давиду.

Он покачал головой:

– Ещё они говорят, что это путь любой религии. Вначале бога любят, как доброго друга. За друга легко идти на смерть и муки, и верность ему – это больше, чем служение. Но потом, когда адептов становится много, к богу прибегают и те, кто ищет в нём выгоды. И тогда появляется божий страх. Он нужен, чтобы принудить слабых исполнять то, что для прежних не было подвигом или обязанностью. И бог становится владыкой, а люди его рабами. Они говорят, что Иисус никогда не хотел этого. Как ты думаешь, это может быть правдой?

– Можешь поверить. Думаю, они знали его лично.

Давид изумлённо выпучил мокрые глаза:

– Как такое возможно?

– Возможно между богами. Впрочем, теперь я понимаю, почему оба избегают алтарей.

– Но бог един и он есть Любовь!

– Когда бы так! Твой учитель Прокл изломал нас обоих с великой любовью. А Метос взошёл на крест во имя людей задолго до Христа. И таких подвижников было немало среди бессмертных.

– Ты говоришь, как они, - сказал Давид погасшим голосом.

– А разве это тебе не нравится? По-моему, они делают всё, чтобы вернуть тебе потерянного бога.

Он поднял залитое слезами лицо:

– А кто вернёт мне тебя?

Ну, что мне стоило просто обнять его, чтобы он мог жить дальше? И он изрядно намочил мне новую рубаху.

*

Назавтра Давид был тихим и просветлённым. Мальчикам иногда нужно просто хорошенько поплакать. Я пошёл к Метосу и сказал ему:

– Теперь ты можешь увести его. Я не уверен, что сумею сделать больше. Пусть он верит, что всё потерянное можно вернуть обратно.

Он внимательно посмотрел на меня и ответил:

– Хорошо.

Я спросил, куда они пойдут.

– Фаюм, - отвечал бессмертный. – Это в Египте. Там жили великие мастера энкаустики , это было давно, но не все секреты утеряны.

– Тогда он снова сможет рисовать?

– Надеюсь.

Мы шли по вечерней дороге, незаметно углубляясь в лес. Я чувствовал, что нам нужно о чём-то переговорить перед расставанием. А Метос снова распоряжался по своему обыкновению.

– Ты не харкаешь кровью с тех пор, как мы приехали сюда. Это хорошо. Значит скоро можно будет потихоньку разминаться, возвращая подвижность. Тугая повязка на рёбра, разумеется. Отёк лёгких тебе уже не грозит, но черепно-мозговая травма ещё даст себя знать.

Я снова не понимал доброй половины слов и сказал ему об этом.

– Не бери в голову. Мне часто приходят на язык слова, которыми будут говорить века спустя. Побочный эффект любимого уродства.

– Ты всё-таки провидишь будущее?

– Местами. И могу сказать, что тебе ещё придётся заниматься своим ремеслом.

– Будь оно проклято!

– «Оно при чём? Ведь разум говорит тебе,

Что не твоё искусство эту боль родит» .

Я бы не смог так хладнокровно цитировать перечень своих скорбей.