Чтение онлайн

– Вы испугались, Шмидт?

– Да… Нет, что вы. Трудно дышать из-за сырости и темноты…

– Потерпите еще немного. Эта карта точна.

– Теперь я не очень уверен в этом.

– Вот видите! Именно в этом и состоит разница между вами и мной. По этой причине боги решили, чтобы я родился истинным арийцем. А вы… Какое-то жалкое подобие!

– Как скажете, господин штурмбаннфюрер.

Тошнотворный протяжный вой раздался в глубине коридора. Шмидт вздрогнул:

– Вы слышали это?

– Что? – равнодушно спросил Канн.

– Это! Вот… Вот опять!

Вопль усилился, на этот раз он, вне всякого сомнения, походил на громкий плач грудного младенца.

– Боже мой! – Шмидт был готов впасть в глубокую истерику. – Ребенок! Рыдает!

– Я ничего не слышу.

– Ребенок, это детский плач, Канн. – Шмидт почти причитал. – Где-то там, перед нами! В глубине коридора ребенок! О небо, неужели такое возможно?

– Шмидт, а вы куда как трусливее, чем я предполагал! – Голос Канна был преисполнен ледяного презрения. – И как только вы смогли завоевать доверие Аненербе? Прекратите хныкать и следуйте за мной.

Канн двинулся вперед, не обращая внимания на спутника. Окоченевший от страха Шмидт поспешил за ним. Обернувшись, он краешком глаза приметил какую-то неразличимую тень. Он мог поклясться, что это был ребенок. Шмидт закрыл глаза, чтобы отогнать видение, а когда открыл их, кто-то или что-то отчетливо прошептало вблизи него:

– Multi famam…

Марко Шмидт мысленно дополнил эти два слова, припомнив давно знакомую ему сентенцию:

– …consientiam pauci ventur [39] .

Это был старый полуразвалившийся дом. Высокие липы, теснившиеся на заднем дворе, придавали ему вид заброшенной сторожки на самом краю света. Похоже, эта сгнившая хибара из самана, крытая черепицей, была построена в самом начале века, олицетворяя собой на практике единение вечного сербского стремления к семейному очагу и врожденной скромности южан. Домишко окружал низкий деревянный забор из подгнивших досок. Двор с садом, некогда, несомненно, ухоженный, теперь зарос дикой травой. От калитки к дверям вела длинная утоптанная тропа.

Неманя поглядывал то на нее, то на окна дома, откуда пробивался слабый мерцающий свет. Время от времени в них мелькала какая-то тень, только это и свидетельствовало, что в доме все-таки кто-то живет.

Он простоял почти полчаса, всматриваясь то в окна, то в узкую тропинку, протоптанную в траве.

Там, за оконным стеклом, его старый друг считает свои последние дни. Согбенная тень, что время от времени появляется в окне, конечно же, принадлежит его сестре.

«Боже, – подумал Неманя, – какой жестокой может оказаться жизнь! Неужели именно ты, мой Драгутин, ты, который когда-то носил только французские шелковые рубашки, а в белградских салонах пил исключительно «Хенесси», по которому на белградских балах сходили с ума прекрасные дамы, неужели ты заканчиваешь свою жизнь в этом захолустье? На что тогда надеются все прочие наши приятели, которые тебе и в подметки не годились?»

Неманя тут же припомнил и свои прекрасные дни в том Белграде, которого больше нет, в Белграде, который в апреле 1941-го сровняли с землей швабские бомбы. Припомнил и Драгутина, тогда еще молодого поручика, перед которым открывалась прекрасная карьера, их гулянки по кафанам Скадарлии [40] , припомнил и вопрос, которым Драгутин постоянно докучал ему: «Скажи, Неманя, почему я тебя ни разу не видел пьяным?»

Тогда Драгутин начинал догадываться о существе его природы, проявлявшейся даже в таких, на первый взгляд безобидных, вещах. И когда наконец дознался, ему хватило мудрости ненавязчиво довести это до сведения друга. Неманя так и не понял, когда именно это случилось, но заметил, что Драгутин в определенные моменты демонстрирует какую-то странную, чрезмерную осторожность. Тем не менее это не разрушило их дружбу. Понадобилась настоящая война со всеми ее несчастьями, чтобы наконец развести их по двум непримиримым лагерям, пребывающим в вечной вражде.

Неманя стал офицером армии Дражи Михаиловича, а Драгутин принялся приторговывать оружием и лекарствами, став своим человеком в банде предприимчивых подлецов, которые контролировали всю Южную Сербию. Вести о его контрабандных успехах даже достигли Белграда.

Тем не менее судьбе было угодно, чтобы их жизненные пути пересеклись вновь. Когда весной 1942-го в штабе закончились запасы бинтов и лекарств, генерал Михаилович поручил одному из своих самых надежных офицеров немедленно их пополнить. Тогда Неманя вспомнил старого друга Драгутина Стевановича, и ему удалось вступить с ним в контакт.

Драгутин через курьера назначил место встречи. Немане предстояло принять у водяной мельницы в окрестностях Крагуеваца две телеги лекарств и перевязочных материалов. Они долго торговались насчет цены, но в конце концов Драгутин решил вопрос как настоящий джентльмен. «Не надо мне никаких денег, – сообщал он в письме. – Пусть это будет мой небольшой вклад в твою идейную борьбу с противником».

– Да, – усмехнулся тогда Неманя. – Так ты покупаешь безопасность для своей задницы на тот случай, если мы победим в этой войне.

Неманя зажег сигарету. Он стоял, прислонившись к стене, и задумчиво перебирал воспоминания о прошлом.

Ведьмин Водоворот.

Так называлось местечко, где стояла та самая водяная мельница.

Идеальное место для засады.

Они прибыли туда около полуночи, но вместо Драгутина и его людей их встретила хорошо подготовленная немецкая засада. Это было настоящее пекло, палили со всех сторон, звучали призывы о помощи, кругом кровь… В ушах его до сих пор эхом раздавался предсмертный вопль капрала Милана Стойчича. Парню не исполнилось еще и восемнадцати…

– Поручик! Нас всех перебили!

Неманя попытался вытащить его из смертоносного водоворота, в котором его парни замертво валились под немецкими пулями. Он подполз к дверям мельницы. Тут капрал и умер у него на руках. Перед смертью юноша, судорожно сжав его левую руку, с саркастической улыбкой процедил сквозь окровавленные зубы:

– Ну и объебал же нас этот твой приятель… Послал нам пули вместо лекарств…

Неманя глубоко вздохнул и почувствовал, как крепкий табачный дым разъедает его легкие. Он поднял голову и вновь оглядел стоявший перед ним дом.

«Немцы все-таки лучше платят, не так ли, Драгутин?»

Первое письмо Драгутина застало его в киновии монастыря в Липоваце, где он проводил дни, преклонившись перед свечой, ломтем черствого хлеба и иконой святого Георгия. Он до сих пор не мог понять, как упрямый подмастерье из Ниша сумел отыскать его здесь, где он, казалось, обрел надежное убежище, спасаясь от немцев и коммунистов. Тем не менее этот рано повзрослевший парень три дня бродил по самым глухим местам, чтобы вручить ему белый конверт с восковой печатью на клапане. Стоило только открыть конверт, как на него обрушился поток слов, окончательно сбивших его с толку. Не столько искренностью исповеди, составившей содержание письма, сколько тем, что это была исповедь самого Драгутина Стевановича.