Чтение онлайн

Из её уст это звучит так просто. Так естественно. Когда её губы находят мои, это кажется… самым правильным, что есть на свете. Но если так и должно быть, почему же тогда так больно? Почему мы не можем найти точку пересечения? Компромисс… Не хочу интрижку на месяц. Хочу историю любви на всю жизнь.

Никто не говорил мне, что любить — это больно.

— Не хочу, чтобы это заканчивалось, — моё пожелание, произнесённое прямо ей в губы, превращается в мольбу. В жалобный стон, нечеловеческий.

— Ещё ничего не закончилось, — напоминает она.

И правда. Возможно, это самое худшее. Чувствовать горечь от того, что наши отношения не имеют будущего, но держаться за них изо всех сил, лишь бы отсрочить неизбежное.

Мы целуемся жадно, исступлённо, как те, кто знает, что такое безысходность. С безумием тех, у кого осталось мало времени. Я стараюсь не думать. Я отчаянно держусь за неё, и она цепляется за меня. Словно мы заранее прощаемся. Я обнимаю её за талию, прижимаюсь всем телом и пытаюсь найти в этом спасение, обрести себя. Или потеряться. Она права: нам нужно наслаждаться этим и не думать о том плохом, что ждёт нас впереди.

Несмотря на то, что это сводит меня с ума.

Иногда цена мечты слишком высока.

ЛИНН

Впервые мы с Артмаэлем занимаемся любовью с таким отчаянием. Этой ночью не звучит шуток между поцелуями. Никто из нас не бросает взглядом вызов, кто первым сдастся или начнёт умолять другого. Растворяясь в друг друге, мы пытаемся создать третий мир, где нет никаких проблем, где нам не грозит расставание. Мы стремимся слиться воедино, чтобы навсегда остаться вместе, невзирая на расстояния, что будут нас разделять. Это безумная попытка поверить, что способ есть.

Как бы то ни было, к этому разговору мы больше не возвращаемся. Это негласное соглашение: избегать любых намёков на будущее расставание, которое ещё неизвестно когда будет. Может, пройдут недели или месяцы. Но пока что у нас есть наши поцелуи — наш способ сказать друг другу о своей любви.

Мы решаем держаться за настоящее, даже если будущее светит нам с разных концов карты.

Мы выходим в полдень следующего дня. Хозяйка трактира сообщает нам, что если поторопимся, то успеем в Башню до заката. Пока она это говорит, мы с Артмаэлем всё время переглядываемся, что вызывает у Хасана широкую улыбку.

В итоге мы седлаем лошадей и снова отправляемся в путь. Как ни в чём ни бывало мы спокойно общаемся и перешучиваемся, хотя Хасан кажется молчаливее обычного. Возможно, ему страшно. Переживает, наверное: вдруг ему снова скажут, что его бедной сестрёнке ничем помочь нельзя?

— Нервничаешь, Хасан?

Волшебник обеспокоенно ёрзает в седле.

— Немного… — он прикусывает губу и, к моему удивлению, будто бы пытается сдержать предвкушающую улыбку. — Магистры, с которыми мы сегодня встретимся, очень крутые. Лучшие во всей Маравилье! Все волшебники мечтают учиться в одной из двух башен Идилла. Это так волнительно!

Хмурюсь. У меня снова возникает странное ощущение, что что-то здесь не так. Он вообще не выглядит обеспокоенным за судьбу сестры, и мне это кажется ненормальным.

— Я имела в виду твою сестру. Возможно, у них нет лекарства для неё. Это будет ужасно, учитывая, через что нам пришлось пройти, чтобы добраться сюда, согласись? — говорю я, внимательно наблюдая за его реакцией.

И не прогадываю. Хасан внезапно осознаёт, что он ведёт себя не так, как должен был, и откашливается, опуская взгляд на гриву нашей лошади. Я замечаю, что Артмаэль тоже пристально следит за мальчиком.

— Она… она обязательно выздоровеет. Я уверен, что в Башне наверняка найдётся лекарство.

Как-то чересчур он уверен.

— Ты довольно спокойно отправился в это путешествие, зная, в каком тяжёлом она состоянии? Ты, конечно, не говорил, что за болезнь её мучает… Но, видимо, это не что-то смертельное? Потому что нас ждёт долгий путь назад, если, конечно, мы получим лекарство…

Волшебник смотрит перед собой. Он делает это каждый раз, когда разговор заходит о его сестре: избегает встречаться с нами глазами. Мы с Артмаэлем переглядываемся.

— Н-ну, как я вам уже говорил, я сам почти ничего не знаю. Она написала письмо, в котором описала свои симптомы. Когда я покинул школу, она уже была больна и… я просто сделал то, о чём она меня попросила.

— И кто сейчас за ней присматривает? — спрашивает принц, подводя своего коня ближе к нам.

— Что?

— Если ты сейчас здесь, то кто о ней заботится? У вас же нет больше родственников, верно? Может, её жених?

Я чувствую, как мальчик напрягается всем телом. Поднимаю брови. Он нервничает сильнее, чем обычно.

— Она осталась с… друзьями семьи… Они заботятся о ней, пока меня нет…

— Почему ты не даёшь нам прочитать это письмо? — продолжаю я. — Может, мы бы смогли лучше понять, что происходит. Волшебникам же можно его прочитать? А почему нам нельзя? Мы же твои друзья, мы путешествуем вместе вот уже почти месяц…

— Это… очень личное. Я бы не хотел никому рассказывать… без разрешения сестры.

— Ну, мы тут ради неё рискуем головой, — прищурившись, напоминает Артмаэль. — Думаю, она могла бы пожертвовать своим маленьким секретом.

— Я-я…

Хасан запинается, но не может подобрать слов, чтобы возразить. Мы с принцем одновременно останавливаем лошадей, словно бы читая мысли друг друга.

— Ты что-то недоговариваешь, да, Хасан? — произношу я максимально спокойно, насколько могу в этот момент. — Не думаю, что ты откровенно врёшь, но в то же время не говоришь всей правды? Что на самом деле случилось с твоей сестрой?

Мальчик съёживается, сжимая в кулаках гриву лошади. Мы с Артмаэлем снова переглядываемся. Его это явно раздражает больше, чем меня.

— Мы не сдвинемся с места, Хасан, пока ты не скажешь нам, в чём дело.

— Я не могу… — выдавливает он.

— Не можешь? — переспрашиваю я. Когда принц открывает рот, я жестом прошу его помолчать. — Есть кто-то или что-то, что не даёт тебе рассказать?

— Мне сказали, что нельзя никому рассказывать правду. Что нельзя допустить, чтобы об этом узнало больше людей, чем необходимо.

Прищуриваюсь. Сказали. То есть в этом замешаны ещё какие-то люди, помимо его сестры.

— Но мы ищем лекарство, так? Или нечто другое?