Мечты на мертвом языке (сборник)
Шрифт:
На третий день рождения малыша Деннис с «Кукурузными полями свободы» записали альбом в стиле фолк-рок, с новым волнующим звучанием. Он назывался «Нашему сыну». Внимательные слушатели могли оценить, как короткие сорокократные всхлипы пикколо перекликаются с долгой мрачной барабанной дробью, традиционными аккордами банджо и напевом скрипки, что отдаленно напоминало «Колыбельную на сон грядущий».
– Повидаемся ль мы, Джек?Ведь я старым стал намедни.– Да, поскольку ты, папаша,Схоронил жену последнюю.Хоть уехал за сто мильВ переселки, горы, рощи,Стырив наш автомобиль,Все равно отца не брошу.– Джек, увидимся ли мы?Хоть мне одному не грустно,Сына видеть я хочу:Без родных ужасно пусто.– Я приду к тебе, хотяБросил ты меня и братьев,Матерей других ребят,Вечно тиская в объятьях.– Джек, придешь ли ты ко мне,Хоть я выгляжу неважно:Ведь стареть всегда несладко.– Непременно, ты ж отец,Пусть ты нам не помогал,Без тебя мы пробивались.А теперь мы будем вместе,Хоть не виделись по году,Вечером чаи гонятьПо ТВ смотреть погоду [33] .33
Перевод Д. Корниловой.
Песню пели везде – от Западного побережья до Восточного, от лесов Мэна до Мексиканского залива. Благодаря ей был отмечен наплыв посетителей домов престарелых – туда зачастили и уже присматривающиеся сорокалетние, и удивленные двадцатилетние.
Разговор с отцом
Перевод В. Пророковой
Моему отцу восемьдесят шесть лет, он не встает с постели. Его сердце, этот чертов насос, такое же старое и не со всей своей работой справляется. Мозг пока что обслуживает, а вот ногам носить хозяина по дому уже не дает. Это я так все объясняю, а он считает, что ноги ослабели вовсе не из-за сердца, а из-за нехватки калия. Сидя на одной подушке и опираясь еще на три, он советует, точнее, требует:
– Написала бы ты хоть еще разок простой рассказ, – говорит он, – в духе Мопассана или Чехова, как ты раньше делала. Выбери типичных людей и напиши, что с ними дальше будет.
– Может, и напишу, – отвечаю я. Не хочу с ним спорить, хотя и не помню, чтобы я так когда-нибудь писала. Впрочем, я и правда хотела бы попробовать, если он о рассказе, который начинается со слов «Жила-была одна женщина», и сюжет идет из точки А в точку Б. Я таких историй терпеть не могу. Не из соображений стиля, а потому что в них нет никакой надежды. Каждый, будь то живой человек или вымышленный персонаж, имеет право на открытый финал.
В конце концов я вспомнила историю, которая пару лет разворачивалась практически у меня на глазах, – про людей с нашей улицы. Я ее записала и прочитала ему вслух.
– Пап, – сказала я, – как тебе такое? Ты это имел в виду?
Помню я одну женщину, у которой был сын. Они жили вполне прилично в квартирке на Манхэттене. Лет в пятнадцать парень стал наркошей, что в нашем районе не редкость. Мать, чтобы не терять контакт с сыном, тоже стала наркошей. Говорила, что это – неотъемлемая часть молодежной культуры, которая близка ей по духу. Через некоторое время парень по многим причинам завязал, уехал из города, бросил мать: она ему опротивела. И осталась она одна-одинешенька, впала в тоску. Мы все ее навещаем.
– Ну вот, пап, – сказала я, – такая вот грустная история, безо всяких прикрас.
– Я не это имел в виду, – сказал мне отец. – Ты же прекрасно меня поняла и нарочно написала так. Ты же знаешь, все гораздо глубже. Отлично знаешь! Но ты взяла и все выкинула. Тургенев бы так не сделал. И Чехов бы не сделал. Есть такие русские писатели, о которых ты слыхом не слыхивала и понятия о них не имеешь, так вот они ни за что бы не опустили то, что опустила ты. Я не против фактов возражаю, а против героев, которые сидят на деревьях и несут чушь, против голосов не пойми откуда…
– Про это, пап, сейчас не надо. Ты скажи, что я тут-то опустила? В этом рассказе?
– Например, как она выглядела.
– А-аа… Ну, вполне, по-моему, недурна.
– А волосы какие?
– Волосы темные, густые косы – такие бывают у девочек или у иностранок.
– А какие у нее были родители, из какой она семьи? Как она стала такой? Вот что интересно.
– Они не из Нью-Йорка. Работники умственного труда. Были у себя в городке первыми, кто развелся. Ну, как тебе? Этого достаточно? – спросила я.
– Тебе всё шуточки, – сказал он. – А отец мальчика? Почему ты о нем не упомянула? Он кто был? Или она мать-одиночка?
– Да, – ответила я, – она – мать-одиночка.
– Господи ты боже мой, в твоих рассказах вообще никто не женится? Ни у кого нет времени добежать до мэрии, все так в постель прыгают?
– Нет, – сказала я. – В жизни так. В моих рассказах нет.
– Ну что это за ответ?
– Хорошо, папа. Это простая история, про умную женщину, которая приехала в Нью-Йорк, полная сил, надежд, любви, доверия к миру – все очень современно, и про ее сына, про то, какая трудная у нее получилась жизнь. А замужем она или нет – это роли не играет.
– Очень даже играет, – сказал он.
– Ну хорошо…
– Себя ты уговорила, теперь меня уговори, – сказал он. – Вот что: я поверил, что она красивая, а вот что умная – сомневаюсь.
– Тут ты прав, – сказала я. – В этом-то вся заковыка с рассказами. Начинаешь писать и поражаешься своим персонажам. Думаешь, вот какие удивительные люди, а по ходу дела оказывается, что люди они довольно средние, просто хорошо образованные. А бывает и наоборот – пишешь про наивного дурачка, а он ухитряется обвести тебя вокруг пальца, и ты даже финала достойного не можешь придумать.
– И что ты тогда делаешь? – спросил он. Он лет двадцать был врачом, потом лет двадцать художником, и его до сих пор интересуют подробности – как работаешь, какими средствами пользуешься.
– Приходится дать рассказу отлежаться – пока не получится договориться с упрямым персонажем.
– Ну что за чушь ты несешь? – возмутился он. – Начни заново. Так получилось, что сегодня вечером я дома. Расскажи всю историю с самого начала. Посмотрим, что у тебя получится.
– Хорошо, – сказала я. – Только это не на пять минут дело.
Со второй попытки получилось вот что:
Жила когда-то в доме напротив одна милая, недурная собой женщина. У нее был сын, которого она любила, потому что знала его с самого рождения (и беспомощным младенцем, и с семи до десяти, когда он был прелесть что за малыш, хоть и неуправляемый, и до того, и после). Мальчик, как стал подростком, сел на иглу. Он не был безнадежным. Наоборот – он был полон надежд, верил в то, что исповедовал, и умел перетянуть на свою сторону. Он был талантлив и деятелен и писал очень убедительные статьи в школьную газету. В поисках более широкой аудитории он, использовав свои связи, добился того, что в киосках Нижнего Манхэттена стали продавать журнал под названием «Ой! Золотой конь!».
Чтобы избавить его от чувства вины (поскольку именно оно лежит в горестной основе девяти из десяти клинически диагностированных случаев рака, говорила она) и поскольку она верила, что дурным привычкам лучше предаваться дома, под присмотром, мать тоже села на иглу. Ее кухня приобрела известность – стала местом сборищ наркоманов-интеллектуалов, которые отдавали себе отчет в том, что делают. Некоторых тянуло на искусство – по стопам Кольриджа [34] , другие были учеными-революционерами – как Лири [35] . Она хоть и часто «торчала», но материнских инстинктов не потеряла, и она всегда следила за тем, чтобы дома были апельсиновый сок, молоко, мед, витамины. Однако из еды она готовила только чили, да и то раз в неделю, не чаще. Когда мы, по-соседски за нее переживая, пытались с ней серьезно поговорить, она объясняла, что такова ее роль в молодежной культуре, и для нее честь быть с юным поколением, а не со своим.
Как-то раз, когда юноша дремал на фильме Антониони, его пихнула локтем в живот одна упорная девица, возжелавшая обратить его в свою веру. Она немедленно накормила его абрикосами и орехами, чтобы поднять уровень сахара, прочитала ему нотацию и отвела домой.
Она была наслышана о нем и его работе, да и сама издавала журнал «Хлебом единым жив человек», в котором была и автором, и редактором. Атмосфера естественного пыла и жара, которую создавало ее постоянное присутствие, сделала свое дело: ему снова стали интересны работа его мышц, артерий и нервных окончаний. Более того, он стал их любить и лелеять, возносил им хвалу в стихах для «Хлебом единым»:
плоти персты бередяттрансцендентальную душумускулы тела манятползти из моря на сушуВ уста свои (являвшиеся вратами воли и решимости) он вкладывал яблоки, орехи, пророщенную пшеницу и соевое масло. Своим старым друзьям он заявил: отныне я намерен беречь свой разум. Я завязываю с наркотой. Сообщил, что пускается в захватывающее духовное путешествие. И ласково спросил: а ты, мам, как?
Речи его были столь блестящи и светлы, что ребята в округе стали говорить, что он и наркоманом-то по-настоящему не был, интерес к теме у него имел чисто журналистский. Мать несколько раз пыталась победить порок, которому, в отсутствие сына и его друзей, ей приходилось предаваться в одиночестве. Но сумела только снизить дозу. Сын и его девушка, прихватив с собой печатное оборудование, переехали на дальнюю окраину другого района. Они были строги. Сказали, что будут с ней общаться, только если она проживет без наркотиков не менее двух месяцев.
Мать сидела дома одна и по вечерам перечитывала, обливаясь слезами, семь номеров «Золотого коня». И по-прежнему верила каждому написанному там слову. Мы часто заходили ее поддержать. Но стоило нам упомянуть о наших детях – кто был студентом, кто лежал в больнице, кто дома болтался, – она, вскрикнув: «Сынок мой! Сыночек!», разражалась долгими мучительными рыданиями. Конец.
34
Сэмюэл Тейлор Кольридж (1772–1834) – английский поэт-романтик, имевший пагубное пристрастие к опиуму.
35
Тимоти Лири (1920–1996) – американский ученый, психолог, участник кампании по исследованию психоделических препаратов.
Отец долго молчал, а потом сказал:
– Первое: у тебя отличное чувство юмора. Второе: я убедился, что простую историю ты рассказать не можешь. Так что не трать время попусту. – И с грустью добавил: – Третье: как я понимаю, эта женщина, его мать, осталась одна, никому не нужная. Совсем одна. Она, наверное, болела?
– Да, – ответила я.
– Бедняжка. Несчастная – родилась в дурацкое время и жила среди дураков. Конец… Конец… Ты правильно это написала. Конец.
Спорить мне не хотелось, но я не удержалась: