Меделень
Шрифт:
"Дэнуц! Дэнуц! Где ты, Дэнуц? Где Дэнуц?.."
Пастух нашел бы его внизу, под откосом, с разбитой головой, с залитым кровью лицом...
Мертвый Дэнуц?.. Он, Дэнуц, мертв?..
– Я?
"Невозможно!" - пронеслась у него в голове мысль и тут же исчезла.
...Все в трауре. Идут за гробом Дэнуца. Горько плачут... И Дэнуцу тоже хочется плакать, потому что он тоже идет за гробом.
– Мертвый?
Один в гробу? Один в могиле? В черной земле?.. Ночью с оборотнями? Один!
"Нет. Уж лучше в школу".
...Осенью гибнут расколотые орехи и опавшие листья. А Дэнуц отправляется в школу.
Моника вдруг возникла из-за скамьи, словно икона, перед которой зажгли лампаду. Не говоря ни слова, накинула пелерину на плечи Дэнуца... и против своей воли, неизвестно почему, тонкими руками обняла его за шею и поцеловала в голову...
Видя, что руки не принадлежат его матери, Дэнуц вскочил, встряхивая кудрями.
– Кто тебе позволил меня поцеловать?
– ...
– Зачем ты принесла пелерину?
– Чтобы ты не простудился, Дэнуц, - пролепетала Моника.
– Лучше бы я простудился. Тебе какое дело?
– А если мне тебя жалко?
– Кто тебе позволил жалеть меня? Мне это не нужно!
Так! Ведь каникулы еще не кончились! Сейчас он им всем покажет! Он схватил Монику за косы и дернул изо всех сил. Голова Моники покорно откинулась назад. В его памяти вспыхнуло воспоминание: в начале каникул, когда зрели абрикосы, в саду он тоже дернул Монику за косы... Тогда он как будто испугался Моники... и ему почему-то было досадно. Как быстро пролетели каникулы! Приближались занятия! И его отъезд. Становилось прохладно, наступала осень!
– Ты сердишься, Моника? - ласково спросил он, выпуская из рук ее косы.
Он не видел ее лица: только мягкие и тяжелые косы.
– Я больше не буду, Моника. Прости... Тебе не холодно?
Голова Моники сделала знак, что нет.
– Хочешь, побежим вместе?
Голова Моники утвердительно кивнула.
– Ты будешь лошадкой, а я тебя буду погонять: да?
– Да.
– Но-о, лошадка! - прозвучал громкий и пронзительный голос Дэнуца.
Каникулы еще не кончились!
Разбуженный криком, Али вскочил и стрелой помчался вперед. Держа в руках золотые косы, Дэнуц бежал по золотому саду. А впереди него бежала Моника, тоненькая, стройная, с улыбающимся заплаканным лицом. И всюду царила Осень.
* * *
Длинные слоистые облака протянулись по высокому синему небу до самого закатного горизонта, точно бесконечные мраморные ступени сказочных дворцов.
В поднебесье, в ярком праздничном сиянии, вдруг возникла черная точка и тут же исчезла. Быть может, ласточка? А потом солнце отправилось на покой, прихватив хрустальный башмачок, потерянный Летом на последней ступеньке небесного дворца, и унеся с собой печаль всех принцев, влюбленных в Золушку.
* * *
Моника вздрагивала во сне и бормотала какие-то непонятные слова. Она спала на боку, раскрывшись, согнув ноги в коленях, положив сжатую в кулак руку под голову. Другая ее рука лежала на бедре, и вся ее белая, освещенная лунным светом, беззащитная в детской своей наготе фигурка казалась опрокинутой статуэткой, изображающей бегство.
– Но-о, лошадка!
...Она бежит по саду и никак не может увидеть того, кто бежит за ней следом, дергая за косы...
Во сне она так сильно рванулась вперед, что ее длинные распущенные волосы закрыли ей лицо и глаза... Слегка приподнявшись, она прикрыла пледом ноги.
– Но-о, лошадка! - прошептал голос, идущий откуда-то сверху.
Она перевернулась на спину и засмеялась от счастья. А какой славный был Дэнуц! И какая у него была добрая улыбка!.. И какие добрые глаза, зеленоватые с золотистыми искорками! И пахнущие спелыми каштанами кудри! И как быстро проходила у него обида!..
– Но-о, лошадка!
Моника улыбнулась и, лежа с закрытыми глазами, стала ждать, когда к ней вернется сон, который снова вложит ее косы в руки Дэнуца.
* * *
Белый лунный бал волной вливался в окна вместе с шелестом осени и пением цикад.
Господин Деляну нащупал в темноте папиросу и, приподнявшись на локте, закурил ее.
– Ты тоже не спишь?
– Я курю, Алис.
– Который час?
Вспыхнула спичка, потревожив ночную темноту.
– Уже поздно... Час ночи.
Госпожа Деляну встала с постели, накинула на плечи кимоно... Осторожно нажала на ручку двери и на цыпочках вошла в комнату сына. Дэнуц спал, приоткрыв рот. Одеяло было отброшено в сторону. Белая ночная рубашка поднялась выше колен, обнажив длинные, покрытые царапинами ноги с округлыми икрами и тонкими щиколотками.
Лунный луч играл на его раскрытой ладони. Лунный свет трепетал в волосах и на щеках.
Можно было подумать, что это юный паж, уснувший у ног своей госпожи, чей веер из белых страусовых перьев оберегает его сон.
Госпожа Деляну укрыла его, кончиками пальцев погладила круглые завитки волос и тихо вышла.
– Что он делает?
– Спит.
– Хорошо быть ребенком! - покачал головой господин Деляну, гася папиросу в пепельнице.
– Бедные дети! - как бы для себя проговорила мама Дэнуца.
Медленно и как бы неуверенно падали белые лепестки роз на ночной столик: так раскрываются во сне маленькие дети, когда им что-то снится.
II
РОБИНЗОН КРУЗО
Шел дождь...
Последняя телега цыганского табора остановилась на дороге, чуть в стороне от ворот барского дома. Тощие лошади стояли неподвижно, низко опустив тяжелые головы, худая - кожа да кости - кошка, привязанная веревочкой к телеге, жалобно мяукала.
Под полотняным навесом цвета дождевых облаков желтые и красные одежды цыганок и яркий блеск их монист тонули в дымной мгле от множества трубок, из которых то и дело вылетали рубиновые искры.
Тихо, завораживающе звучал женский голос, - быть может, пел, укачивая младенца или успокаивая боль.
Аника зябко ежилась под мелким дождем, вверив свою судьбу и свою ладонь темной руке гадалки. Слова гадания, то редкие, то быстрые и невнятные, вселяли надежду или страх. Аника испуганно следила за пальцем ворожеи, который искал на ее ладони жизненные пути, тропинки счастья и рощи любви.
Поднялся ветер, дождь усилился. Резкий голос из-под навеса грубо произнес какие-то слова.