Меделень
Шрифт:
"Возмутительна та..."
Он зачеркнул слово... Улыбнулся, представив себе захлебнувшийся колокольчик богини правосудия, величавой и раздражительной, как все женщины, которые мало двигаются.
...Странной и оскорбительной представляется та легкость, с которой лишают свободы человека в цивилизованном обществе, где умеют уважать собственность, но не умеют уважать человека. Арест без предварительного следствия является незаконным действием..."
Когда господин Деляну работал, никто не осмеливался входить к нему в кабинет, - никто, кроме Ольгуцы.
– Я несу тебе кофе, папа... Прольется или не прольется? - гадала она, осторожно неся в руке чашку кофе.
– То, что прольется, достанется тебе!
– Ну вот! Папа! Ты хочешь, чтобы я ни капельки не пролила?
– Почему?
– Ты можешь подумать, что я нарочно.
Господин Деляну отпил из чашки; Ольгуца - с блюдечка.
– Так холодно, папа! Хочется заболеть!
– Мне кажется, что тебе нечем заняться, Ольгуца!
Ольгуца посмотрела на него из-под насупленных бровей, с трудом удерживаясь от зевоты.
– Почему? - сказала она. Я гуляю по дому... но просто мне досадно, что плохая погода!
– Что же теперь делать? - вздохнул господин Деляну, одним глазом глядя на дочь, а другим на текст прошения.
– Да ничего, папа. Я тебе мешаю. Я вижу, тебе надо работать.
– Когда же ты вырастешь, Ольгуца?
– А что, папа?
– Мы с тобой будем вместе работать.
– Вот хорошо, папа! Мы будем все время смеяться и пить кофе!
– Да... Уж мы повеселимся!
– Но мы будем и делом заниматься, - сказала Ольгуца, поднимая брови.
– А как же иначе?!
– Ты мне будешь диктовать, а я буду записывать... а когда я устану, я буду диктовать, а ты записывать... И тебе не нужен будет секретарь!
– Я тебе поручу принимать клиентов.
– Клиенток, папа. Уж я им покажу!
– Ты права! Клиентки ужасны! Они должны были бы платить вдвойне.
– Папа, женщина, которая сидит в гостиной, собирается разводиться?
– С чего ты взяла?
– Она все время вздыхает, папа! Такая противная: она хотела меня поцеловать!
– Подумать только!
– Правда, папа! Что я ей?.. И почему только женщины все время целуются?
– Это их основное занятие!
– Я никогда не буду целоваться!
– И даже папу не поцелуешь?
– Ты - совсем другое дело!
– Хорошо нам с тобой вдвоем, Ольгуца!
– Жалко, что ты взрослый, папа. Мы бы с тобой вместе играли! Я бы хотела, чтобы мы были братом и сестрой.
– Мы ведь друзья.
– Но я не даю тебе работать, папа! Я пойду.
– Куда?
– В гостиную.
– К мадам Блюмм?
– Ничего, папа!.. Ты работаешь, а она вздыхает! Я буду играть гаммы, пока ей не захочется плакать!
– Браво, Ольгуца! А потом мы отправим ее на вокзал.
– Да, папа. Обязательно отправим.
– И вместе наведем порядок в кабинете!
Ольгуца улыбнулась. Уж она-то знала, что такое наводить порядок!
– Вот какой у тебя отец, Ольгуца!
– Папа, тебе не надо было быть отцом... Но ты очень хороший - такой, какой ты есть!
– По вкусу тебе?
– Да, папа... Как будто я получила тебя в подарок от деда Георге!
* * *
Столовая была наводнена цветной паутиной, как любая швейная мастерская: в этой мастерской изготовлялось школьное приданое Дэнуца. Одержимая периодическими приступами ярости, которые каждый раз вспыхивали с новой силой, швейная машина то пускалась вскачь, то вдруг останавливалась и замолкала, чтобы начать все сначала, - подобно жене, что гневно ругает своего мужа.
Этническая и профессиональная словоохотливость швеи, которая по такому важному случаю была выписана из Ясс, не находя никакого отклика, обернулась сумрачной молчаливостью, и только ритмичное движение ног, нажимавших на педали машины, да еще ярко-рыжая копна волос говорили о ее присутствии.
Госпожа Деляну, в ослепительно белом фартуке сестры милосердия, с клеенчатым сантиметром на шее и с ножницами в руке, сосредоточенно кроила на раздвинутом столе.
Моника, сидя у окна на стуле с двумя подушками, низко склонившись над работой, вышивала на носовых платках инициалы Д.Д. - то есть: Дан Деляну. Это имя в скором времени должно было появиться на страницах классного журнала.
Первое Д. получалось у Моники чуть ниже и меньше, чем второе, потому что даже ее руки отказывались называть его иначе, чем: Дэнуц.
Но если бы кто-нибудь знал истинную правду!.. Д.Д., то есть: Дэнуц Деляну... Иголка едва не выскользнула из рук Моники. Истинная правда яркой гвоздикой горела на ее личике, низко склонившемся над работой... Д.Д. - ведь это... "дорогой Дэнуц...".
Две вышитые буквы были первым любовным посланием Моники.
– Моника, ты не видела выкройку?
Моника вздрогнула и уронила на колени платок. Вместо нее ответила, приветливо улыбаясь, веснушчатая мадемуазель Клара, которая знала все на свете, даже местонахождение выкройки.
"Кто тебе позволил меня поцеловать?" - рассердился Дэнуц, когда она поцеловала его в саду.
"Кто тебе позволил полюбить меня?" - рассердился бы Дэнуц, если бы узнал правду.
"Дорогой Дэнуц..."
Да. Кто ему позволил быть любимым?
Она улыбнулась... Кто знает! Быть может, Дэнуц и позволил бы ей полюбить себя...
* * *
– Деточка!
– До-о, - гулко отозвался рояль.
Мадам Блюмм только покачала головой.
Мизинцем левой руки и большим пальцем правой Ольгуца яростно отбивала двойное "до" на левой стороне клавиатуры, нажимая и на педаль. Басистый рокот грома в горах прокатился по гостиной и ударился об окна и зеркала.
Ольгуца намеревалась устроить шотландский душ барабанным перепонкам посетительницы. Гамма начиналась в быстром темпе, звучала все выше и выше, пока, с помощью педали, не превращалась в бурю оглушительных звуковых вибраций, в непрерывный звон в ушах, как после приема хинина, потом вдруг переходила на басовые ноты и снова на высокие, и так до бесконечности...
Звуковые стенания все нарастали... И внезапно сменялись зверским рычанием, отдаленно напоминающим разнузданную драку обитателей жалкой ночлежки.