Медные колокола
Шрифт:
– Точно, - подтвердила Тинка. – Я тоже про такое от Полели слыхивала. А вот теперь тебе ещё и есть захочется – страсть!
Вот лучше бы она молчала! Не успела лошадь произнести эти слова, как я поняла, что если мне не дадут сейчас же хоть что-нибудь сжевать, то я немедленно умру. Или на кого-нибудь наброшусь.
– Эй, эй, ты это чего?
– под моим нехорошим взглядом кот попятился. Я облизнулась. Степан резво метнулся в придорожный ельник.
– Народ! Да объясните же вы этой ненормальной, что котов не едят! – воззвал он оттуда к окружающим. – Тинка, а ты тоже отойди! Так, чисто на всякий случай.
– Дурак ты, Степка, - процедила сквозь зубы кобыла, - на что ей тебя есть? Ей сейчас хороший кусок мяса надо, да сбитню горячего побольше. Я-то хорошо помню, как старая хозяйка свои силы восстанавливала – Микеша только успевал поворачиваться!
– Вот я тебе и говорю – отойди подальше! – пропыхтел кот, и пояснил для непонятливых: - Балда, ты ведь тоже – мясо, сечешь?
В ответ Тинка выразительно ругнулась и осталась стоять, где стояла, однако трудно было не заметить, что ее голос слегка дрогнул.
Но до крайностей, хвала богам, не дошло: Ванька наконец-то справился с туго затянутым ремешком переметной сумы, отпилил ножом солидный ломоть сала и сунул его мне в рот. М-м-м! В жизни ничего вкуснее не ела!
Постепенно до меня дошел комизм ситуации: я валяюсь на земле, кот сидит в буреломе, Ванька трясущимися руками кромсает сало, Тинка мужественно от меня не отходит, хотя взгляд у нее и дикий, мудрый грач от греха подальше сидит на ее спине, и все вместе дружно ожидают, когда же у меня окончательно снесет крышу.
Только Хитрецу всё равно.
Хороший кусок мяса мне бы точно не помешал, однако и традиционная гречка, заправленная салом, тоже неплохо пошла – я с аппетитом умяла б ольшую половину содержимого котелка. Быстро поевший Ванятка, посмеиваясь, наблюдал за котом, который поглощал свою порцию в сторонке, брезгливо подергивая длинными усами. Степа был крайне недоволен мною, погодой – ближе к закату небо затянуло плотными облаками, перспективой ночевки под открытым небом, а главное – ужином. Каша, тем не менее, исправно исчезала.
Когда котелок опустел, а наши лошади дохрупали овес, мы стали устраиваться на ночлег. Пока я готовила ужин, Ванька успел нарубить довольно много елового лапника. Порядком вспотев и исцарапавшись, мы сволокли его на выбранную для привала полянку. Пользоваться заклинаниями я поостереглась, памятуя о предупреждении Горыныча. По этой же причине я не стала рисковать и лечить заговорами замученного коня.
У нас получился шалаш – не шалаш, а так, наклонный навес на подпорках с одного бока. Но с другого бока жарко горел костер, так что замерзнуть мы были не должны. Для лошадей мы тоже накидали на землю лапника – Тинка-то в лесу не ляжет, будет дремать стоя, а вот измученный Хитрец – не знаю.
Ванька педантично разложил вокруг нашего лагеря свою знаменитую веревку, мы с ним забрались под навес, тесно прижались друг к другу под единственным оставшимся у нас одеялом и крепко заснули, не замечая начавшегося ближе к полуночи мелкого дождя, вскоре перешедшего в снег.
Глава шестая
«Одна голова – хорошо, а две – уже некрасиво…» (Змей Горыныч)
«Люди называют росу и кровью земли, и слезами богов. Она не любит огня, огонь в ней самой: в утренней росе – небесный, в ночной – земной, в вечерней – живой. Ночная роса несет холод, утренняя – тепло, вечерняя – покой.
Роса, собранная в определенные лунные дни с разных растений обладает различными свойствами.
Утреннюю росу собирай на убывающей луне с цветков клевера. Только собранная в течение получаса с момента восхода солнце роса обладает целебными свойствами. С ее помощью ты вылечишь колики, бельмо и старческую слепоту, мозоли и шпоры на ногах, вернешь молодость коже и волосам.
Ночную росу собирай на растущей луне с одуванчика, с часу до трех пополуночи. Такая роса помогает при сильных воспалениях и ранах, а применяется только в виде компрессов. С ее помощью можно даже одолеть рак.
Вечернюю росу собирай в новолуние с ромашки. Как ромашка – цветок дружелюбный, ни с кем не воюет, не соперничает, так и взятая с нее роса успокоит буйных, усмирит душевнобольных, вылечит от бессонницы.
Росу храни только в непрозрачной посуде».
Как же я ненавижу весну! По-моему, это время года больше других богато на разочарования. Всю длинную снежную синедольскую зиму ждешь - не дождешься тепла, света, зеленой листвы, пения птиц. После зимнего солнцеворота, когда уже съеден испеченный для Корочуна большой пшеничный каравай, старательно отмечаешь каждое мгновение, на которое удлиняется день. А как сожгут по деревням чучело Мораны-смерти, уже с нетерпением ловишь каждый теплый ветерок и радуешься появлению всё новых примет приближающейся весны: вот подтаял снег на опушках леса, а через пару седмиц он уже и вовсе сошел в полях; а вот пробежал ещё не до конца перелинявший, но всё-таки уже по-летнему бурый заяц. Первый же цветочек мать-и-мачехи встречаешь, как надолго уезжавшего горячо любимого друга…
Но редкий год в наших краях выдается ранняя и дружная весна. Часто бывает так: вот уж и весенний солнцеворот миновал, а холода не думают отступать. По-зимнему уверенно хозяйничают в Синедолии метели, тоскливо подвывают в заснеженном лесу тощие волки, и кажется – так будет всегда, сладко посапывающее во сне солнце не стряхнет с себя пухлую перину туч, лето махнет на нас рукой, а нынешняя зима плавно перетечет в зиму последующую.
Однако самое подлое, на что способна долгожданная Весна-Красна, так это поманить первым настоящим теплом, подарить всему живому надежду, а потом и передумать! И тогда заново заваливает снегом разбуженное шалой обманщицей зверьё, деревья, успевшие набрать почки, и вернувшихся домой перелетных птиц.
Я проснулась уже под утро и ахнула. За ночь к нам вернулась зима. Поляна, деревья, наш «шалаш», - всё было покрыто толстым слоем снега, и он продолжал падать крупными неторопливыми хлопьями.
Костер дотлевал, и я, ежась от холода, выбралась из-под навеса, чтобы подбросить дров. Собранные с вечера валежины почти не намокли, я их быстро отряхнула и сунула в оставшийся в самой середке жар. Костер сперва призадумался, а надо ли это ему, но потом весело защелкал, сыпанул искрами и вспыхнул. Предрассветная темнота отступила и сгустилась по краям поляны. Я осмотрелась.
Ванятка спал, свернувшись калачиком. Из-под его руки торчал кошачий хвост – Степка подыскал себе самое теплое место. Моего ухода эти двое не заметили, продолжая соревноваться, кто крепче спит.
Наши лошадки стояли бок обок и, чуть покачиваясь, дремали. Рядом с высоченным Хитрецом некрупная Тинка казалась совсем маленькой. Засыпанное снегом лохматое одеяло трогательно укрывало их обоих.
– Доброе утро! – Горыныч тяжело плюхнулся на моё плечо.
– И это утро ты называешь добрым? – страдальческим голосом спросила я. – По-моему, хуже не придумаешь!