Медный кувшин старика Хоттабыча
Шрифт:
— А я серьезно отвечаю. Тебя интересует механизм прекращения войны?
— Ну.
— НАТО истратило все свои просроченные бомбы, а сербы …
Цензурное вмешательство издателя (имеющее ярко выраженный политический характер) не дает автору возможности достойно завершить эту главу цитатами из телевизионной программы «Вести» от 4 июля 1999 года и из произведения В. Пелевина «Чапаев и Пустота», а также краткой эмоциональной характеристикой окончания Балканской войны 1999 года. При этом потеряно 14 (четырнадцать) специально примененных художественных приемов, 3 (три) из которых были впервые применены в этой книге, 2 (две) глубокие философские мысли и несколько неглубоких.
… Ну и вот, — сказал писатель. — Срубился. А как же сигарета?
И он докурил ее сам.
Краткое содержание шестнадцатой главы
От коктейля живой и мертвой воды, принятого из рук Хоттабыча, Джинн оказывается в состоянии пробуждения, где быстренько пребывает тысячу и один час. С формальной точки зрения он создает программное тело для Хоттабыча, однако процесс этот столь труднообъясним, что автору пришлось излагать его так, как он его видел. Джинн снова становится Геной, находя себя в процессе любви с возлюбленной, имя которой — Дайва — ему теперь известно, и расширяет границы пустыни, возвращаясь в свою историю через обрывки сознания писателя Сережи, перечитывающего Льюиса Кэрролла и Пола Остера за вечерними новостями под «The End» и «The Soft Parade» Джима Моррисона.
Очевидно, что здесь должны сходиться воедино все начатые сюжетные линии и, образно выражаясь, стрелять все повешенные ранее ружья, но ничего такого не происходит, окончательно утверждая читателя в мысли, что книга, начинающаяся из ничего, закончится ничем, облом в ней является основополагающим принципом, а главная задача автора — выжать из головы читателя мыслительный сок, чтобы пить его по утрам, поправляя свое разноумие.Впрочем, все последующие события описаны с нескрываемым реализмом, и ничего такого больше не повторится: чудеса закончились, и автор далее чудить не намерен.
Глава семнадцатая,
Зуммер дверного звонка возник где-то далеко-далеко, в каком-то затаенном уголке уставшего сознания. В голове по-прежнему было темно, хотелось покоя, но звонок настойчиво разгонял тишину, становясь все громче и громче.
«Если я не открываю, значит, меня нет дома, — подумал Гена. Значит, и никого нет».
Звонок, однако, все не унимался, и Гена понял, что, пока он не встанет, его не оставят в покое. Он поднял голову и открыл глаза — было светло, в углу комнаты на столе мерцал экран монитора с изображением кувшина и серым прямоугольничком поверх картинки:
Соединение с Интернет было прервано. Восстановить?
Он спал не раздевшись и, видимо, забыл выключить компьютер. Звонок вибрировал у него в голове вместе с доносившимися из-за стены сигналами точного времени — у соседей работала советская радиоточка. «Как это время может быть точным, если оно… все время меняется», — шевельнулась в полусонном мозгу вялая мысль. Пульсирующее чередование тусклых радиописков с требовательным и наглым звуком звонка звонко гудело где-то между ушами и давило изнутри на перепонки — и когда он с трудом вставал, и пока он долго шел, держась рукой за стену, и все то время, которое он истратил на возню с замком. И только когда он наконец открыл дверь, гудки смолкли и звонок прекратился.
За дверью никого не было.
«Московское время — пяшадцать часов», — бодро сказала радиоточка.
Гена даже сплюнул от досады, выглянул на лестничную клетку, убедился, что и там тоже никого нет, потоптался на пороге и захлопнул дверь.
— Простите за вторжение, я сейчас вам все объясню. — Голос шел из комнаты. Гена, чертыхаясь, что чудес с него уже достаточно, пошел на голос и увидел, что принадлежит он средних лет элегантному господину, похожему на Ястржембского. Господин был в откровенно дорогом сером костюме и в руках имел кожаный атташе-кейс.
— Меня зовут Костя. — Господин протянул Гене руку. — Я заместитель главы представительства компании «Майкрософт» в России. Я к вам по делу.
Гена протянутую руку пожал с опаской. С «Майкрософтом» у Гены никаких дел быть не могло, если, конечно, не считать возможной связи с этой дурацкой историей с джинном. Дурацкая же эта история должна была бы уже вроде как закончиться, если вообще ему не приснилась. Однако наличие в его квартире элегантного господина говорило о том, что история эта либо продолжается, либо Гена все еще спит.
— Насчет джинна? — хрипло спросил Гена.
— Какого джина? — удивился господин Костя. — Знаете, давайте сначала обсудим дела, а выпить сможем потом, в самолете, у нас очень мало времени.
— В каком еще самолете? Чего выпить?
— Джин. Если я вас правильно понял. Уделите мне две минуты, я сейчас все объясню.
И он все объяснил. С ним, с Геной Рыжовым, немедленно хочет встретиться глава «Майкрософта» Билл Гейтс. Для чего — никто не знает, но ему, Косте, было велено немедленно ехать за Геной и уговорить его срочно лететь в Калифорнию, решить все сопутствующие проблемы и сопроводить Гену к Биллу. Он, Костя, понимает, что Гена человек занятой и не может просто так выбросить несколько дней из своего напряженного графика, и потому готов компенсировать все неудобства. Ну, в общем, вроде командировочных…
— …скажем, десять тысяч в день вас устроят? И все расходы за наш счет — перелет, еда, гостиница. Нужно будет три-четыре дня, только, пожалуйста, ехать надо прямо сейчас. Самолет уже ждет.
— Десять тысяч? — У Гены пересохло во рту, и поэтому фразу про то, что его еще ждет какой-то самолет, он пропустил мимо ушей. — В день?! Десять тысяч — это сколько в долларах?
— Десять тысяч в долларах, — спокойно объяснил Костя, — это десять тысяч долларов.
Несколько секунд Гена пристально и мутно смотрел на собеседника, элегантный вид которого настолько не вязался с убогой обстановкой Гениной квартиры, что Гена интуитивно осознал: холеный господин с высокомерным лицом номенклатурного «нового русского» над ним просто издевается.
— А чего не двадцать? — лениво спросил Гена, снова чувствуя молоточки боли в голове.
— Я полномочен торговаться с вами до пятнадцати, но, учитывая ситуацию, проблем, видимо, не возникнет. Давайте условно остановимся на двадцати, я этот вопрос решу. А аванс вы получите исходя из пятнадцати. Скажем, за два дня. Могу я ваше молчание рассматривать как согласие?
Гена что-то неопределенно хмыкнул. Видимо, мычание тоже расценивалось как согласие, и Костя, осторожно присев на краешек кресла, открыл кейс.
— Так, значит, за два… — он достал калькулятор, — пятнадцать плюс пятнадцать — это тридцать, минус 39 процентов удержанных налогов на заработную плату с предприятия, в пенсионный и прочее, это умножить на 0, 39 — двенадцать шестьсот, минус подоходный — так, по рублям это потолок, верхняя шкала, значит, 35 процентов, потом они досчитают по годовому итогу, чтобы не взять лишнего, — это восемь сто девяносто… Я ничего не забыл? — Костя поднял голову и вопросительно посмотрел на Гену. Гена, который из всего Костиного бормотания понял, что его либо уже обманули, либо сейчас обманут и что неожиданно свалившиеся на него деньги, в реальность которых он все равно не верил, хотя мысленно даже почти все потратил, тают со страшной скоростью и вот-вот исчезнут совсем, ответил с усмешкой, полагавшейся при розыгрыше тому, кого разыгрывают и кто уже понимает, что его разыгрывают, несмотря на все правдоподобные детали:
— Слышь, хорош, а?
— Чего — хорош? — не понял господин Костя.
— Ну эти, тридцать девять, тридцать пять, пенсионный фонд. Какой еще пенсионный фонд?!.. Вы что, издеваетесь, что ли?
Костя хмыкнул:
— Это не я издеваюсь, а Российская Федерация, по всем вопросам — к президенту и Думе. Ладно, не хочешь, как хочешь. Никто не поможет России, кроме нас самих. Не желаешь помогать — твое дело. Обналичка за мой счет. Ничего ведь, если наличными? — Костя достал из кейса три пачки стододолларовых банкнот. — На, и распишись вот здесь, где галочка.