Медсестра
Шрифт:
— До скорого! — проговорила она.
— Прощай!
Перед тем как подняться к Мишелю, она заглянула на кухню. Колетт крутилась, как бешеная пчела, в облаке своего пикантного рыбного соуса. На всех плитах кипело, парилось, шипело, на кухне ей не было равных, она одна заменяла шестерых.
— Буди своего муженька, через полчаса буду, подавать обед! — сообщила стряпуха.
Алена отправилась к мужу.
— Мишель, хватит дрыхнуть! — поднимаясь на второй этаж, громко крикнула она: — Пора вставать, моя радость!
Она вошла в спальню. Муж сидел в коляске у стола в ночной пижаме, чего не допускал никогда. Его голова была запрокинута, рот странно приоткрыт. На столе рядом с включенным компьютером стояла открытая бутылка сливок, которые он, видимо, добавлял в кофе. Посредине лежало отпечатанное на принтере предисловие. Алена сразу же ощутила ледяной холодок на спине, ее охватила безумная тревога, она подошла к супругу, заглянула ему в лицо, попыталась нащупать пульс, но, так его и не обнаружив, застыла от ужаса: Мишель был мертв.
5
И точно молния прорезала мрак ночи: все вспомнилось.
В тот вечер было все как обычно: Станислав Сергеевич купал Катюшку, когда зашел Семушкин. Главврач жил в доме напротив, один, похоронив жену три года назад. Алена просияла, радуясь его приходу, она любила гостей.
— А я ужин собираю! Как раз к столу! Проходите!
— Да я ненадолго! — снимая грязный плащ и мокрые сапоги, пробормотал Семушкин. — Упал тут еще по дороге. А где Станислав Сергеич?
— Он Катюшку купает! Даже мне этот процесс не доверяет, вы представляете?! — радостно сообщила она. — Нечего, если мы сядем на кухне?
— Конечно! А где же еще?
Дмитрий Дмитриевич прошел на кухню, откуда
неслись аппетитные запахи, где в духовке дожаривалась курица, а на столе сверкали разносолы: семга, квашенная с клюквой и морковью капуста, соленые рыжики и горячая рассыпчатая картошка. Посредине стола появилась бутылка пятизвездочного «Арарата».
— Что за праздник мы отмечаем? — не понял Семушкин.
— Второй день нашей со Стасиком совместной жизни, — заулыбалась Нежнова. — Он сказал, что отныне будем праздновать каждый день нашего счастья!
— Да, вся жизнь праздник, — кивнул без особой радости главврач, усаживаясь на стул.
— Кто там к нам пришел? — выходя из ванной, громко выкрикнул Кузовлев.
— Дмитрий Дмитрич!
— Очень хорошо! Вы начинайте угощаться без меня, я уложу Катюшку и присоединюсь!
Она без него и засыпать уже не хочет! — рассмеявшись, сообщила Алена.
Она вытащила из духовки курицу, которую запекала в фольге, обмазав предварительно майонезом, развернула.
— Боже, какие ароматы! — застонал главврач, втягивая в себя парок специй, которыми была нашпигована курица и не отрывая глаз от ее янтарной кожицы.
Нежнова легко проткнула ее ножом:
— Кажется, готова!
Она отрезала гостю ножку, подала соус. Налила маленькую рюмку коньяка.
— С дороги да с холода для разжигания голода, как говорит Стасик! Разносолы уж берите сами! — объявила Нежнова.
Семушкин кивнул. У него язык не поворачивался рассказать о своем посещении Грабова. Отогреваясь здесь телом и душой, он вдруг подумал, как Алена
целый год смогла прожить с этим извергом и родить от него дитя. Конечно же Станислав Сергеевич — спасение для нее, сплошной праздник безо всяких будней, и каждый день — как Новый год!
— Ну что ж, за ваше семейное счастье, Алена Васильевна! Я рад, искренне рад!
Дмитрий Дмитриевич махнул наперсточек коньяка, потому что и ему надо было прийти в себя, позабыть о том жутком страхе, что он испытал у Грабова. Другому бы и литра водки хватило, чтобы концы отдать, а этому разбойнику три нипочем. Свалится, отоспится да дальше пойдет, будто ничего и не было.
И управы не найдешь. Все знают, но делают вид, что это их не касается.
— Ну как курочка?
Кузовлев вошел сияющий, уверенный в себе, с огненным блеском в глазах. В белой рубашке с закатанными рукавами, с крестом на груди, он выглядел лихим рубакой, готовым к подвигам. Алена улыбнулась, взглянув на него.
— Смотрю на вас, и сердце щемит от радости! Какая же вы замечательная пара! — не удержавшись и налив себе еще один наперсточек коньяка, проговорил Семушкин.— Зашел в ваш дом, и запахи, лица, счастливые улыбки — все напомнило собственную жизнь, когда была жива моя Вера, а дети бегали в школу. Как я в те времена спешил, торопился домой, как билось сердце, когда подбегал в заветным дверям! И как сладко пахло в прихожей от шуб, шалей и перчаток. Почему-то до сих пор помню запах яблок и ванилина! Простите за долгую речь! За вас!
Главврач засиделся у молодых до одиннадцати вечера, выпил еще три наперсточка, немного опьянел, расчувствовался, даже поплакал, пожаловался на то, что на старости остался один.
— Детей двое, выучил, на ноги обоих поставил,
внуки уж взрослые, им помогал, и все вроде хорошо, а вдруг обнаруживаешь, что никому не нужен. Я же чувствую: звонят по большим праздникам и особого интереса к тебе не испытывают. Зато спрашивают, цела ли библиотека, как картины, не продал ли, а у меня собрано десять тысяч томов, есть и раритеты, все стены до потолка в полках, мебель хорошая, есть картины, да какие еще, подлинники! Да-да! Этюд Валентина Серова, например, Третьяковка даже просила! Картина Казимира Малевича, я уж не говорю о Василии Кандинском! Словом, кое-какое наследство имеем, а картины, по моим данным, около ста тысяч долларов потянут, если с умом продать. На аукционе Кристи, скажем... Вот за больницу душа болит. Коллектив подобрался хороший, опытный, его бы в надежные руки передать. Это моя самая заветная мечта...
Алена, .извинившись, ушла спать еще в середине затянувшегося ужина, Кузовлев же был вынужден сидеть с гостем на кухне и терпеливо выслушивать его грустную исповедь. Наконец, спохватившись, Дмитрий Дмитриевич ушел, так и не обмолвившись о своем посещении Грабова, решив не расстраивать молодых, сияющих счастьем и радостью.
Когда хирург потушил свет и залез в теплую кровать, Нежнова уже спала, и он не отважился ее разбудить, чтобы заняться с ней любовью. Кузовлев так расстроился, что поднялся, прошей на кухню, приоткрыл форточку и закурил, налив себе остатки коньяка. Вдвоем с Семушкиным они-пол-литра усидели. Даже голова немного кружится.
«Интересно, зачем заходил старик? — усмехнулся про себя хирург. — Что-то, видно, вызнал, что-то хотел сказать; но не сказал, не решился. А это «что-то», вероятно, касается Грабова: Да уж... Старик настырный, дотошный. Неравнодушный. Коли о чем печется, до тех пор не успокоится, пока до конца не доведет. Таким измором и деньги на операционную выбил, и аппаратуру заморскую завез. Заонежцы ему памятник должны поставить!»
Вспомнилась встреча с «чеченцем». Сегодня срок ультиматума истек. Завтра башку снимать будут. Ну да Бог не выдаст, свинья не съест. Он хоть и хорохорился, но легкий холодок нет-нет да и пробегал по спине.