Чтение онлайн

И уж совсем напоминало сказку то, как я добирался из районного центра до Байкала. В городке, у одноэтажного деревянного особнячка райисполкома, я заприметил «газик». По опыту я знал, что возле райисполкома почти всегда можно найти колхозные машины. «Газик» оказался из той самой деревни, куда я хотел попасть.

Шофер ответил на мой вопрос охотно, даже с веселостью. Он полулежал на сиденье, опершись на локоть, и поглядывал в приоткрытую дверцу. Был он молод и щеголеват. На буром скуластом, без всяких морщинок лице неожиданно по-рязански голубели глаза — узкого бурятского разреза, а нос тоже рязанский, картофелиной: в парне, очевидно, текла и бурятская и русская кровь; одет в серую коверкотовую пару, брюки отутюжены; несмотря на июльскую жару, на шее — галстук, повязанный крохотным узлом; светло-желтые полуботинки надраены так, что отражали солнце; парень свежевыбрит, и от него тянуло устойчивым запахом тройного одеколона, такого популярного в районных парикмахерских.

— Значит, в Смоляную? Нам по пути! — бодро воскликнул я, вытаскивая из кармана пачку заветного «Беломора».

Шофер сел, расправил складки на брюках и взял у меня папиросу.

— Подвезите и меня. До Сухова, не доезжая Смоляной, — раздался за спиной негромкий голос.

Я обернулся и увидел мужчину лет сорока пяти, в пыльнике песочного цвета, с рюкзаком за плечами; в одной руке он держал увесистый чемодан, в другой — темно-синюю велюровую шляпу, которой обмахивался; на лбу, казавшемся огромным из-за пролысин, блестели капельки пота; в лице не было ничего примечательного: нос, глаза, рот, подбородок — все правильной, аккуратной, но лишенной какого-либо своеобразия формы. Мужчина улыбнулся, во рту у него были самые разномастные зубы: естественные, золотые, стальные. Может быть, поэтому улыбка запоминалась — какая-то пестрая, яркая.

Шофер тоже улыбнулся и, закурив, сказал:

— Я, товарищи, со всем удовольствием. Но я стрелочник. Надо у начальства спрашивать. Да вот он, председатель колхоза-то…

По ступенькам крыльца застучал яловыми сапогами коренастый седоусый старик в белой косоворотке и в соломенной шляпе с черной ленточкой. Спустившись на землю и не подходя к машине, старик проговорил высунувшемуся шоферу:

— Крой, Гоша, до дому. Совещание. На три дня. Чего ж будешь тут болтаться? Пригонишь за мной в четверг, к вечеру.

— Опять совещаться, Ерофей Иннокентьич?

— Опять, — председатель расстроенно махнул рукой и повернулся, чтобы уйти, но шофер сказал:

— Ерофей Иннокентьич, вот товарищи просят подбросить…

— А чего ж, подбрось, — ответил тот и, не взглянув на нас, стал подниматься по ступенькам.

— На мази! — шофер подмигнул нам и понизил голос. — Прокачу с ветерком!.. И недорого — по десятке с носа…

Мужчина в пыльнике поспешно полез за бумажником, а я замялся, не зная, как поступить. Шофер вдруг захохотал откинувшись:

— Да я ж шучу! Это у меня для пассажиров наипервая шутка!

«Не очень-то остроумно», — подумал я, но от сердца отлегло.

— А вы решили: левач. Ага? — шофер делал частые затяжки, докуривая. — А я ни в жизнь не замараюсь… Ну, давайте знакомиться. Георгий Батожапов. Зовите Гошей…

Я назвал себя, случайный попутчик представился Бизениным, Александром Никитичем. Шофер помог Бизенину снять рюкзак, втащить в машину чемодан. Бизенин устроился со своими вещами на заднем сиденье, я — рядом с шофером, поставив себе под ноги саквояжик.

— А далеко отсюда Байкал? — спросил я, когда мы все уселись.

— До озера приблизительно двадцать километров, — отозвался сзади Бизенин.

— До моря, — с ударением сказал Гоша. — До моря километров двадцать…

«Газик» развернулся и покатил по улице. Было около шести вечера. Солнце клонилось к закату, и зной спадал. За городком тотчас потянулись поля со всходами пшеницы, кукурузы и картофеля. За полями по обеим сторонам дороги вставал вдали лес. Гоша действительно вез нас с ветерком: машина мчалась, из-под колес брызгами вылетал гравий, позади клубилась плотная пыль.

— Славная дорожка, — сказал Бизенин. — Раньше здесь, помню, была не езда, а мука.

— Кусочки тут разные попадаются, — ответил Гоша. — Как среди людей: и хорошие есть и плохие…

Слева, на опушке леса, показались постройки.

— Деревня? — полюбопытствовал я.

— Ага, — подтвердил Гоша. — Колхоз «Путь к коммунизму» в ней…

— Не рыболовецкий?

— Не. Полеводческий. Рыболовецкие дальше, у Байкала… А колхоз крепенький. Миллионер. Председатель толковый, не слабже нашего Ерофея Иннокентьича. Этот по полеводству мастак, ну, а наш — в рыбном промысле. Омуля знает, как свои пять пальцев, ага! Умный мужик Ерофей Иннокентьич, грамотный. А вот все равно учится. Заочно в средней школе. В его-то годы! Недавно секретарь райкома в колхоз приезжал, спрашивает: как, мол, Иннокентьич, с учебой. А наш отвечает: так, мол, на мази — будущей весной аттестат зрелости получу. Секретарь смеется: вроде ты уже зрелый. А наш серьезом: выходит, не совсем…

Рассказывая, Гоша улыбался сухими коричневыми губами, поглядывал то на дорогу, то на меня. Парень был словоохотлив, и я невольно вспомнил водителя «ЗИСа», с которым ехал из Улан-Удэ. Тот весь путь молчал, и даже на переправах через Селенгу, где шоферы в ожидании парома собираются в кружок и судачат, не раскрывал рта, будто набрал в него мутно-зеленой речной воды.

За поворотом, прямо у дороги, завиднелось большое село.

— Готовьте гривенники! — засуетился Гоша, сбавляя скорость. — У нас так заведено!

Село, как принято в Бурят-Монголии, было обнесено оградой из березовых и сосновых жердей; ворота тоже жердевые, легкие; группка голопузых русских и бурятских ребятишек побежала открывать их, углядев нашу машину. Гоша, а за ним и я выбросили ребятам несколько монет. С ликующими воплями и смехом, толкая друг друга, они ловили их на лету или хватали в траве. Бизенин замешкался и не успел швырнуть своих гривенников. Он это сделал при выезде из села, там также были ворота, у которых хлопотала ребятня.

Вскоре за селом пошли болотистые кочки, сплошь поросшие ядовито-зеленым хвощом, среди которого изредка ирисы вытягивали, как головы, свои цветки удивительной синевы. Колеса «газика» затарахтели по дереву: весь болотистый участок был выложен бревнами; в машине трясло, как на катере.

На взгорке, вокруг одинокой лиственницы с капом — болезненным наплывом на стволе в виде шара — торчали покосившиеся кресты, обелиски с жестяными звездами. Один крест, новенький, выкрашенный в ярко-красное, привлек мое внимание.

— А чего удивляться, — сказал Гоша. — Такой был дед Федосей, всю жизнь вихлялся: и вашим и нашим. А когда помирал, наказал: поставьте крест по-старому, но покрасьте в красный цвет, по-новому.

— Это что за дед Федосей? — спросил Бизенин, наклоняясь к шоферу. — Не Федосей ли Петрович? Чмыхов?

— Он самый.

— Ну, вы зря о нем так. Старик был просто неглуп — и все.

— Не! — Гоша мотнул головой. — Старик все выгадывал, хитрил. Двойная душа… А вы его почем знаете-то?

— Да я из местных… Давно, правда, здесь не был, но помню…