Чтение онлайн

Я взглянул в зеркальце, но в машине было уже темно, и я ничего не разобрал в отражении; кажется, голова Бизенина была опущена.

Мне захотелось сказать Гоше, что он, пожалуй, и в самом деле зря так резок, что семья, может, еще примет Иванова и он искупит вину, но промолчал. Мне почему-то подумалось: а не про себя ли рассказал Бизенин эту историю. У меня не было веских поводов думать так, и все же я уверялся, что это именно так. То легкое, благодушное, веселое настроение, которое не покидало меня весь путь от районного центра, после рассказа Бизенина исчезло начисто, и теперь на сердце были грусть, досада и тревога.

— Ну, а вы как считаете? — Бизенин вдруг дотронулся до моей спины, и я вздрогнул от неожиданности. — Примут ли Иванова в семье?

— Не знаю, Александр Никитич, не знаю, — сказал я, неизвестно на что сердясь.

Мы молчали. Машина мчалась таежной дорогой. Нас то мерно покачивало, то мотало из стороны в сторону. Голубое небо потемнело и словно загустело; отблески солнца, уже невидимого, окрашивали облака в оранжевый цвет ближе к горизонту и в сиреневый подальше от горизонта. Почти совсем стемнело, но Гоша все еще не включал фары.

На дороге замаячило нечто живое и бесформенное. «Газик» сбавил ход. Спустя минуту мы нагнали стадо коров, без пастуха возвращавшихся с пастбища.

— Выходит, скоро деревня, — сказал Гоша, ни к кому не обращаясь. — Сухово…

Я слышал, как завозился сзади Бизенин, натягивая на себя пыльник и надевая шляпу. Справа, на сопке, замелькали огоньки. Бизенин обеспокоенно спросил:

— Это Сухово? Но почему справа?

Гоша сказал:

— Деревню переселили наверх, через дорогу. То место, где стояла раньше, внизу, у берега, затопит. Как пустят Иркутскую ГЭС, Байкал-то поднимется…

Машина, заскрипев тормозами, остановилась, и облако пыли накрыло ее. Бизенин взял свои вещи, произнес: «Счастливого пути», — и вылез. Гоша что-то буркнул в ответ, а мне хотелось сказать Бизенину что-нибудь теплое, обнадеживающее, но я не нашел слов и лишь сказал:

— Будьте здоровы…

Гоша включил фары, лучи света выхватили из сумрака мрачные и недвижные сосны, кусты и траву в росе. Но перед тем, как машина взяла с места, я поглядел направо: Бизенин, закинув на плечи рюкзак, держа в руке чемодан, зашагал к светящимся оконцам. Он шел ссутулясь, тяжело переставляя ноги. Тропка вела в гору, и ему подниматься было трудно.

Начальник пограничного отряда полковник Смышляев выглядел человеком замкнутым и неразговорчивым. Его худощавое, выбритое до синевы лицо с глубоким шрамом на щеке было непроницаемо, а глаза из-за роговых очков смотрели куда-то мимо спутников. На все мои попытки завязать беседу полковник или отмалчивался, или ограничивался предельно лаконичными репликами: «Угу… Мда… Вот-вот». Только один раз он открыл рот, чтобы сказать целую фразу. Она относилась к коноводу, который слишком отстал от нас. Коновод — щуплый молоденький пограничник первого года службы, с круглыми, навыкате, неизменно удивленными глазами — был единственный, кого взял в эту поездку полковник, хотя начальника отряда положено было сопровождать довольно значительной группе офицеров. Я подумал, что Смышляев сделал это, конечно, нарочно: меньше людей — меньше разговоров.

Полковник принял отряд и ехал, чтобы подробнее ознакомиться с положением дел на одной из застав левого фланга. Узнав об этом накануне, я попросился к нему в попутчики: мне тоже по своим корреспондентским обязанностям нужно было попасть на этот участок. Полковник согласился, впрочем, без особого, как я мог убедиться, восторга.

Мы ехали необозримой даурской степью: ни деревца, ни кустика. На плохо накатанном проселке блестели лужи, вокруг на стеблях травы горели под солнцем тяжелые капли росы. Это лето выдалось дождливым. Каждый день, словно по расписанию, с утра начинало парить, а к вечеру разражался ливень с грозой. Он хлестал всю ночь, до рассвета. А утром снова парило. Вот и сейчас над серо-зеленой ковыльной степью уже колышется знойное марево, уже идет от набухшей влагой каменистой земли теплый густой пар.

По тому, как уверенно и небрежно сидел полковник на своем буланом, можно было определить, что он завзятый кавалерист. Об этом же говорило и то, что полковник отказался от «Победы» и предпочел ехать верхом. Я же, скажу откровенно, никогда не считался лихим джигитом и поэтому километров через пятнадцать, хотя мы отнюдь и не скакали галопом, почувствовал себя несколько тоскливо, заерзал в седле. Немалую роль в ухудшении моего самочувствия сыграла молчаливость Смышляева: нечем было отвлечься от неудобств верховой езды.

Но неожиданно полковник, ехавший немного впереди, натянул поводья и остановил коня. Когда я приблизился к нему, он показал рукой, затянутой в кожаную перчатку, в сторону от дороги:

— Видите сопку? Такая пологая, похожая на опрокинутое блюдце?

Я ответил, что вижу, и пригляделся к полковнику. Что заставило его заговорить?

— Это Сопка трех, — сказал полковник.

— А вы разве здесь раньше служили?

— Служил, — Смышляев помолчал и сказал: — Давайте завернем на сопку, это недалеко…

Мы свернули с дороги и метров через восемьсот подъехали к сопке.

— Въедем на вершину, — сказал полковник.

На вершине он слез с коня. За ним спешились и мы; коновод взял лошадей и отошел.

Пощелкивая тальниковым прутиком по сверкавшему хромовому сапогу, Смышляев осматривал сопку. Он выглядел как всегда, но, когда он снял очки и, не протерев их, вновь надел, мне показалось, что полковник взволнован. Он немножко побродил по сопке, словно отыскивая что-то в ковыле, а после подошел ко мне и присел на разостланной плащ-накидке.

— Хотите, товарищ корреспондент, я расскажу вам одну историю? Историю, которую вы, надо полагать, назовете «Из боевого прошлого», — и он улыбнулся. Я впервые видел его улыбку — яркую и мгновенную, как вспышка.

— Хочу, товарищ полковник. Тем более, если она связана с этим наименованием — «Сопка трех»…

— Связана. Ну, слушайте… Сопка трех — это значит сопка имени трех пограничников. Это Моржов, Калинкин… ну и еще один…

— Кто же третий?

— Допустим… Смышляев.

— Это вы? — живо спросил я.

— Допустим… я, — сдержанно ответил полковник. — Не в этом суть… Ну, слушайте и не перебивайте…

Вот что рассказал мне полковник Смышляев.

…Лето 1938 года, как и нынешнее, гремело грозами и истекало дождями. В тот год ливни были еще более затяжными: по нескольку дней кряду. Старшина заставы Моржов, потомственный уральский сталевар, коммунист, ветеран службы, который через неделю должен был уезжать в долгосрочный отпуск домой, ходил по комнатам и, запрокинув кверху широкое, выдубленное ветрами и солнцем лицо, мрачно рассматривал потолок.