Чтение онлайн

— Худо, выходит, помните, — проворчал Гоша. — Из тутошних… А чего ж вы тогда Байкал озером зовете?

Бизенин ничего не ответил, и некоторое время мы ехали молча. Потом Гоша опять разговорился. Он рассказывал о зверях, которые водятся в прибайкальских лесах, о повадках омуля, о кинофильме, который недавно крутили в колхозном клубе, о деревнях, встречавшихся нам по пути. Деревни были часты и походили одна на другую: рубленые избы под железной крышей, с побеленными наличниками, в окнах — неизменная герань в консервных банках, на улицах мотоциклисты, черноголовые и русоголовые мальчишки, сверкающие пятками, чтоб распахнуть перед нами ворота. Гоша и я с шутками раздаривали мелочь. Бизенин бросал деньги реже и долго затем наблюдал, как ребята искали их в бурьяне. Однажды он хотел швырнуть монеты, но они выскользнули из пальцев и упали в дорожную пыль; мальчишки их не заметили. Бизенин пробормотал с огорчением:

— Пропали деньги…

Мы ехали по тайге. Прямо у дороги, высунь руку — достанешь, стояли высоченные сосны вперемежку с такими же рослыми, развесистыми березами; встречались луга с травой по пояс; много цветов, особенно розовой гвоздики, над которыми кружили крупные цветастые бабочки и стрекозы.

Я слушал Гошу, посматривал по сторонам, боясь упустить что-либо интересное. Настроение у меня было превосходное: я ехал в надежной машине, с ней в тайге не пропадешь; скоро Байкал, к которому я на этот раз добирался с другой стороны, мало посещаемой туристами, — то-то будет о чем рассказать!

Байкал я, как ни караулил, прозевал. «Газик» юркнул вниз, следом взбежал на пригорок, слева сильно дохнуло холодом, и Гоша подтолкнул меня локтем:

— Видите, ага?

Лишь присмотревшись, я различил впереди и слева, в просвете между сосновыми стволами, что-то серо-голубое, сливающееся с небом.

— Байкал! — воскликнул я.

— Не. Само море дальше. Это залив. Провал, по-нашему…

Гоша объяснил, что когда-то давно, в прошлом веке, берег в этом месте за несколько дней опустился, провалился и здесь образовался залив; люди и скот из прибрежных деревень успели выбраться, а все постройки ушли под воду, и до сих пор, как уверял Гоша, еще всплывают бревна.

Залив заслонили деревья. Через четверть часа опять слева от нас показалась вода, теперь это был уже собственно Байкал — неоглядный, зеленоватый, прозрачный; хотя до воды было метров пятнадцать, дно просматривалось хорошо. Байкал лениво колыхался, мелкой волной набегал на берег — песчаный, усеянный ракушками, галькой, корягами, щепками; песок был не желтый, а почти белый. Носились чайки, бросаясь к воде и выхватывая из нее рыбу, кричали коротко, резко и надрывно. Вдалеке смутно выступал противоположный берег.

Снова многолетние лиственницы с пепельной, в прозелени, обомшелой корой скрыли Байкал. Машина запрыгала по избитой колее; кое-где колдобины были заполнены изжелта-черной дождевой водой. Гоша озабоченно крякал. «Газик», урча, зарываясь по брюхо в грязь, вылезал из ямы, чтобы следом залезть в другую.

— А если в объезд? — подал голос Бизенин. — Помнится, берегом тоже есть дорога. Посуше, да и выгадаем маленько в расстоянии…

— Выгадаем, выгадаем, — проворчал Гоша, — ничего не выгадаем… Там сплошняком песок, засядем…

Впрочем, мы едва не засели и здесь. Колдобина попалась настолько глубокая, что даже наш ГАЗ-67 с его проходимостью вдруг забуксовал. Из-под шин, как струя из брандспойта, выскакивали ошметки грязи; машина зарывалась, оседая набок. Но Гоша дал задний ход, потом рывок — и она выбралась на сухое.

Грязь сменилась песком. И тут буксовали, но все обошлось благополучно. Лишь однажды застряли. Но Гоша и я выскочили, набирая песок в туфли, наломали веток, сунули их под колеса. Все это мы проделали довольно быстро, так что Бизенин и вылезти не успел. «Газик» тронулся.

Дорога то уводила в глубь леса, то подходила почти вплотную к Байкалу, и тогда мы видели зеленую гладь, на которой покачивались рыбацкие лодки кавасаки, бревенчатые причалы, далеко уходящие в море, вывешенные на берегу для просушки сети, полотняные палатки, в которых живут рыболовецкие бригады; у одной из палаток чубатый парень в резиновых сапогах и тельняшке выжимал вместо гири обвязанный веревкой голыш, а рядом трещал костер с треногой, к ней были наклонно приставлены насаженные через рот на палки серебристые омули, длинные и узкие; это, как объяснил Гоша, готовили особое жареное блюдо — омуль на рожне.

Солнце садилось за горизонт, и от него по воде шла расширяющаяся багровая полоса. Становилось все прохладнее; засмеявшись — на дворе-то июль! — я поднял воротник пиджака. Сумерки растекались из тайги и затопляли прибрежный кустарник, отмель. Деревни попадались совсем редко.

Гоша отчего-то загрустил и, поправляя левой рукой галстук, начал рассказывать о том, что девушка, за которой он ухаживает, водит его за нос: проводит время с другими парнями; а девушка — на загляденье, от такой можно голову потерять. Голос у шофера был недовольный, жалующийся. Я, благодушно улыбаясь, успокаивал Гошу: дескать, все это недоразумение, пустяки, коли любит, так дело выйдет. Бизенин молча слушал. Взглянув случайно в отражательное зеркальце, я увидел его облысевший, огромный сумрачный лоб, изборожденный крупными, будто черви, морщинами. Мы встретились глазами, и Бизенин внезапно сказал:

— Хотите, я поделюсь с вами историей, тоже вроде о любви. Интересная история. Только не про себя… Про моего знакомого… Иванов его фамилия…

Гоша даже обернулся на миг, а я сказал:

— Давайте, давайте, чего ж…

Бизенин сделал паузу и заговорил:

— Ну, так вот. Иванов, значит, его фамилия. Жил он, этот Иванов, в тайге. У озера или речки — уж не помню, но колхоз был рыболовецкий. Однако Иванов не был рыбаком. Он работал счетоводом в правлении. Одевался по-городскому, манеры у него тоже городские, культурные, книги себе выписывал. Красавцем его, вероятно, нельзя было назвать, но парень в общем заметный, на виду. Короче, девчата по нему сохли. Иванов… как бы выразиться… гулял со многими, а жениться пока не собирался. Молод был, не желал себя раньше срока связывать. Да… И вдруг… женился. Черт его знает, как это произошло. Была в колхозе рыбачка одна. Звать ее… не помню, да это и неважно. Дивчина, как все: ходит на лов, пахнет от нее рыбой, руки в порезах, красные от воды. Но лицом — ничего и фигурой тоже. Вероятно, характером она Иванова привлекла… Ласковая такая, сердечная, терпеливая. И любила его сильно. Ну, поженились они. Живут год, второй. Появился ребенок, мальчик. И тут Иванов вроде забеспокоился: охота ему опять пойти на гулянки, к девчатам, охота пожить вольно, по-казацки. А дома — пеленки, вонь, мальчик выписанные книжки рвет. Вышел как-то Иванов на порог, задумался, и стало ему так тягостно, что он испугался. Страшно стало в этой тайге, где родился, страшно стало этой большой воды. И о жене подумал с каким-то отвращением.

— Отвращением? — перебил Гоша.

— Ну да, — неспешно, как бы взвешивая слова, сказал Бизенин. — Этот Иванов сам поделился со мной… Так вот, захотелось, понимаете, ему иной, настоящей, красивой жизни. Не здесь, в глухомани, а в городе, среди других людей… Да… Назавтра Иванов собрал вещи и, не сказавшись, уехал. Сначала жалел жену, ребенка, а потом забывать стал. Он писал, посылал маленько деньжат, жена возвращала. Ну, он и забыл… Жил он в городах хорошо. Сперва в Улан-Удэ жил, в Чите жил, а впоследствии и на запад, в Тамбов, перебрался. Заделался он, понимаете, бухгалтером, солидным человеком. Деньжата не переводились. И с женщинами сходился без труда. Я же говорю: был он видный, крепкий… Ну, признаться, он не очень задерживал их. Получалось все так, что новая семья не склеивалась, а женщин было много. И все любили его, а он расставался с ними легко. Да… Почему-то почти все они, лаская, называли его мальчиком, мальчишкой. Наверно, похож был, что ли… Так, понимаете, и текли годы… А однажды… — Бизенин поперхнулся, закашлялся. — А однажды, когда он расставался с женщиной, вышло нехорошо. Обычно, прощаясь, женщины говорили приблизительно такое: «Будь счастлив, мой мальчик… Вспоминай меня хоть иногда…» Сентиментально, конечно… Ну, а эта женщина сказала: «Проваливай, старый хрыч. Надоел ты мне…» Понимаете, для Иванова это как обухом по затылку. Женщина невыдержанная, грубая, но он пришел к себе на холостяцкую квартиру, придвинул зеркало и убедился: да, лицо в морщинах, облысел, зубов не хватает. Старый хрыч… И ему стало жутко, как тогда, у избы, в тайге… Он начал припоминать: сколько лет прошло? Что-то около двадцати. А что с семьей? Он краем уха, от своей родни, слыхал, что жена его по-прежнему в тайге, в деревне, бригадиром, а сын кончил рыбоводный техникум и тоже в колхозе. Живут вдвоем… Иванов давно не писал им, а тут взял и написал покаянное письмо. И оно было искреннее… Этот Иванов признавался мне… Да… Ответа не получил. Но странно: именно то, что он не получил ответа и на последующие письма, заставило его собрать свои манатки и сесть в поезд. Он не мог не ехать. Понимаете, и воспоминания его погнали и желание найти теплый угол под старость. Старость-то бездомная — это страшная штука… Вот и отправился Иванов домой…

Бизенин умолк. Ровно гудел мотор, царапали по брезентовым бортам сосновые и лиственничные ветки.

— Ну, а дальше-то? Как семья-то его встретила? — спросил Гоша.

— Это мне неизвестно, — ответил Бизенин. — Я простился с Ивановым на вокзале… Можно лишь предполагать…

— Ага, — сказал Гоша, и меня поразил его злой тон. — Можно предполагать. Погонят его с треском, вашего Иванова. От ворот поворот! Сволочь он, все выгадывал!

— Зря вы про него так, — тихо, с запинкой сказал Бизенин.