Чтение онлайн

Пошатнувшись, она присела на камень, одна против силы ночи. Темнота чуть отсвечивала густой синевой, скопившейся в глубине оврагов, на зеркальной глади воды, в необъятном небе. Каждый камешек на этом незнакомом берегу казался ей родным.

Ночью звезды и камни стали ее друзьями.

Она мысленно потянулась к небу, перескакивая взглядом со звезды на звезду, и вдруг заметила давно умершего отца. Он лежал на подушках. Щипал струны лютни и напевал колыбельную. Он улыбнулся ей. «Отец видит меня, вот почему он поет. Этой песней он хочет меня успокоить, как делал раньше, когда я боялась засыпать. Но я больше не боюсь. Я – Хабиба, я жива, и я пою вместе с отцом».

Она оглядела свои ладони; они были светлыми, и это ее ободрило. Она поднесла руки к губам и поцеловала, благодаря их за то, что они отняли у моря ее брата. «Я Хабиба, и я жива. И он тоже жив, хвала Господу».

Как давно она покинула деревню своих предков? Сможет ли она когда-нибудь совершить обратный путь и снова увидеться с матерью, которая осталась в той, другой жизни? Ей вспомнилась песня Майкла Джексона. «Billie Jean»… Один из двоюродных братьев включил ей на ноутбуке видео с записью этой песни. Она попыталась воспроизвести движения артиста в стиле moonwalk. У нее уже почти получилось, когда за этим занятием ее застал на заднем дворе отец. Он, никогда не повышавший голоса, впал в дикую ярость и прогнал племянника палкой.

Она не была уверена, что это хорошее воспоминание.

В голове у нее звучала мелодия «Billie Jean».

Средиземное море медленно вздыхало. Оно казалось таким спокойным…

Хабибу снова затрясло.

Страх вернулся. Он вгрызался в ее внутренности. Вдруг она вскрикнула. Перед глазами встала ужасная картина, когда лик моря, колеблемого противоборствующими ветрами, приобрел зловещее выражение. Стояла ночь. Они плыли на шлюпке уже четверо суток, и запас воды давно вышел. Кто-то крикнул, что берег совсем близко и скоро рассвет. Оба мотора «Ямахи» утонули.

Пассажиры, растерянные, ошалевшие, дрожали от холода, несмотря палящее солнце, и прижимались друг к другу под потоками соленой воды, которые в них швыряло море. Все были в замаранных штанах. От страха. Запах дерьма перебивал запах моря. Многие еще верили, что скоро покинут свою резиновую посудинку и ступят на землю Европы, надо только набраться терпения. И мужества. Некоторые молились вслух. Те, кто не плакал.

Положение изменилось за несколько секунд. Ветер усилился, волны плескали со всех сторон. Они то с ревом расступались, то набухали, вздымаясь к небесам и поднимая шлюпку к центру пенного гейзера, а затем с силой обрушивая вниз, в очередную яму. Еще несколько мощных ударов, и на глазах Хабибы ее спутников смыло за борт.

Они исчезли в пучине.

Она не понимала, как ей удалось уцелеть. И брату. Кто дал им силы? Всеблагой? Или Семеро спящих?

Спрятавшись между скал рядом с раненым братом, измученная усталостью и страхом, она в полуобмороке смотрела, как вертолет лебедкой вылавливает трупы и опускает на дорогу, запруженную машинами скорой помощи.

Собаки. Все ближе и ближе.

Накануне вечером ей хватило сил их отогнать. Самый тяжелый камень попал в толстого лохматого коротколапого кобеля, самого злобного в своре. Сдохни! Вали отсюда, падаль! Сдохни! Он покатился по земле, жалобно скуля, пару раз обиженно гавкнул и убежал, поджав хвост. Остальные псы потрусили за ним.

Она закрыла глаза.

Чертовы собаки…

«Успокойся. Ты – Хабиба, и ты жива».

Вилла «Тамариск», Ла-Марса, Тунис

Меня зовут Себастьен Гримо. Я археолог, но в настоящий момент держусь от раскопок на некотором расстоянии. В начале зимы меня посетил гость – сын турецкого офицера, который в прошлом, когда я раскапывал Эфес, оказывал мне помощь. Именно он, сам о том не подозревая, побудил меня вернуться к моим дневниковым записям.

Я познакомился с этим офицером в начале 1980-х, в аэропорту Стамбула. Он летел в отпуск на озеро Туз, где его уже ждала семья. По причинам, о которых я забыл, расписание полетов было нарушено. Многие рейсы, в том числе наш, отправлялись с пятичасовым опозданием. Мы разговорились, и он мне понравился, несмотря на отсутствие с моей стороны симпатии к режиму, которому он служил.

Я наблюдаю за себе подобными, задаю им вопросы, выслушиваю ответы и только потом позволяю себе о них судить. Долгое время этот мудрый подход был лишь следствием моей робости. В юности я отличался замкнутостью и вел себя слишком пассивно, чтобы даже члены моей семьи проявляли ко мне интерес. Окружающие считали меня несговорчивым. Позже меня обвиняли в снобизме. На самом деле я, словно в спячке, существовал в коконе собственного детства, просыпаясь лишь перед зеркальной поверхностью залитых дождем полей, где я искал осколки кремня и наконечники стрел, или в узких проходах, ведущих в гробницы долины Пти-Морена, и в пещерах у подножия какого-нибудь холма, мало посещаемых туристами.

Вопросы, которые я не смел задавать своим современникам, родным или друзьям, я задавал незнакомцам, несколько тысяч лет назад прорывшим оленьим рогом в толще известняка кремневые колодцы.

Постоянные беседы с мертвецами помогли мне приобщиться к изнурительной сложности живых. К счастью, я довольно поздно открыл для себя фразу Шекспира, которая задним числом смутила мой ум: «Сна не тревожь костей моих, / Будь проклят тот, кто тронет их!». Прочитай я ее раньше, боюсь, моя жизнь сложилась бы иначе.

В пору моего знакомства с Демиром аэропорт Стамбула отличался скромными размерами, несмотря на значительную международную активность. В терминале, где нам предложили ждать своего рейса, царил натуральный бардак. Мест для сидения на всех не хватало, и многие пассажиры устроились прямо на полу или притулились на своих чемоданах. Американцы, немцы, турецкие бизнесмены… Центр зала занимала небольшая тесная группа болгарских мусульман, судя по всему изгнанных из родной страны, – они вповалку лежали на груде разномастных и кое-как перевязанных бечевкой сумок, от которых отчетливо несло козлом.

В конце концов появились официанты в фесках и национальных жилетах, которые разносили чай и большие подносы с холодным йогуртом. Я доедал свой, когда на меня из-за плеча покосился сосед. Грустно покачав головой, он достал из сумки фляжку с виски и протянул мне картонный стаканчик. Я не стал отказываться, и он представился: «Полковник Демир». Мне бы и в голову не пришло, что этот любезный и довольно небрежно одетый мужчина, свободно говорящий по-французски, принадлежит к членам хунты, правившей тогда в Анкаре.

Впоследствии он познакомил меня со своей семьей и часто приезжал с детьми, в том числе с Левентом (у меня до сих пор звучит в ушах его смех), ко мне на раскопки, которые стали возможны во многом благодаря тому, что он помог мне преодолеть нерасторопность и бюрократизм турецкого Отдела древностей. Он распахнул перед нами столько дверей, что я с молчаливого согласия своих начальников подарил ему римский бюст эпохи поздней античности – копию знаменитого изваяния. Мы долго поддерживали связь, пока не потеряли друг друга из вида.