Чтение онлайн

– Это необходимое предварительное условие, – со странной улыбкой сказал Мурад.

– Мы не знакомы, – кивнул Левент. – И никогда не виделись. Никакой встречи не было.

Затем начался углубленный обмен сведениями о положении в Сирии, о намерениях курдов («Мы высоко ценим, что вы не полностью перекрыли источник информации на эту тему», – без улыбки сказал Мурад), об Ираке, Мали, Ливане, Египте, Ливии и, разумеется, о Кобани. Мужчины разговаривали нейтральным тоном, ни на секунду не отводя друг от друга глаз. Каждый оставался предельно сосредоточенным.

Мурад сидел скрестив ноги и то и дело закуривал, не докурив до конца ни одной сигареты. Тонкий нос с горбинкой, две горькие складки вокруг рта, подстриженная глянцевая бородка… На худощавом лице застыло самодовольное выражение человека, много раз уходившего целым и невредимым после атак американских дронов. Левент, сидевший напротив, выглядел более рыхлым, упитанным и слабым (отчасти он таким прикидывался). Он внимательно слушал собеседника (он привык молчать, давая другому высказаться), буравя его взглядом своих черных глаз, что не мешало ему время от времени прерывать его очередью коротких прямых вопросов, точность которых порой приводила того в замешательство.

Ни тот ни другой ничего не записывали.

Сети, финансирование, вооружения, отношения с «дружественными» государствами – они обсудили все. Обменялись общими соображениями преимущественно политического характера. Разумеется, не обошли молчанием и проблему «дезы» и обмана.

Мурад не стесняясь пускал в ход искусство подхалимажа, но после каждого его комплимента в мозгу Левента загорался сигнал тревоги.

Словно два кота, они наблюдали друг за другом и обнюхивали друг друга, готовые выпустить когти, и схватить все, что будет можно схватить, но не забывали и о поиске точек соприкосновения и взаимных интересах. Последним пунктом обсуждения стала Ливия. Из этого разговора, которого никогда не было, каждый извлек свою выгоду и уже прикидывал, как использует полученные сведения. Левент открыл окно и попросил сторожа, дежурившего в саду, принести два кофе. Но до того, как тот появился с синим пластиковым подносом в руках, Мурад поднялся и стал смотреть на горящий Кобани.

– Последняя деталь, – не оборачиваясь от окна, проронил он.

До сих пор ни о каких «деталях» речи не шло.

– Я полагаю, пора активизировать наших агентов в Триполи и в Париже.

– Цель? Франция?

– Именно. Цель – Франция. Красиво звучит.

– На будущей неделе я буду в Триполи.

Торбей – Большой Пирог, пригород Парижа, Франция

На автобусной остановке внешнего бульварного кольца трое бородатых мужчин в куртках с капюшонами били подростка. Прохожие обходили их стороной; проезжающие мимо автомобили, не жалея шин, прибавляли ходу. На этой остановке, расположенной неподалеку от лицея, постоянно шли разборки между местными рэкетирами и ворьем, но в последние недели некая банда объявила войну его директрисе. Вина этой женщины состояла в том, что она публично, через прессу, сообщила о своем намерении добиться поступления лучших выпускников лицея в одну из парижских высших школ. Дабы скрепить союз между лицеем имени Жака Превера, официально включенным в список школ «приоритетного развития», и престижным университетом с улицы Сен-Гийом, в Тор-бей лично приехал директор Института политических исследований. «Для нас огромная честь встретиться с вами», – сказали ему два или три лицеиста.

С того «памятного», по выражению журналистов, дня участились случаи нападения на школьников. Салафиты поджидали хороших учеников на выходе из лицея, грабили их и избивали. Это продолжалось около месяца и уже перестало кого-либо удивлять. Накануне вечером кто-то сорвал и расколотил бейсбольной битой ближайшую к лицею камеру видеонаблюдения. Свидетелей происшествия не нашлось. Сегодня утром напали на школьника лет тринадцати-четырнадцати. Лупили куда попало. Мальчишка кричал по-арабски и пытался закрывать руками голову, пока его не повалили на землю и не начали бить ногами. Один из нападавших, самый здоровый, схватил его за волосы, приподнял и нанес ему удар ногой в живот, а потом швырнул лицом на асфальт. Второй разодрал его рюкзак и вывалил содержимое на дорогу. Во все стороны разлетелись тетради. После этого все трое нырнули в ожидавший неподалеку черный «гольф». Мальчик с трудом поднялся с земли и, согнувшись вдвое, побрел прочь. Рубашка у него была в крови.

За этой сценой молча наблюдал черный подросток. Длинный, тощий как палка, с курчавыми волосами и в круглых очках. В его облике проскальзывало что-то детское. На нем была шерстяная куртка; на ногах, которым позавидовал бы прыгун с шестом, – спортивные штаны с молниями внизу, на щиколотках. По его телу пробежала дрожь. Тряслось все – мышцы, сердце, нервы. Потом он усилием воли отключил свои органы чувств. Он научился впадать в своего рода сенсорную спячку всякий раз, когда сталкивался с вещами, которых не желал видеть, – с жестокостью или сексом. Он воспринимал их умом, но не чувствами. Тут он сообразил, что скоро сюда подоспеет полиция и ему может не поздоровиться, добежал до автобусной остановки, подобрал пенал (очень красивый, из зеленой искусственной кожи, внутри был даже циркуль) и единственную уцелевшую книгу и скрылся в лабиринте окрестных дворов.

По дороге в Триполи, Ливия

Когда ливийские пограничники, изучив мой паспорт вдоль и поперек, дали мне разрешение пройти, было уже очень жарко. Левент прислал за мной машину – «хаммер» цвета хаки, военный трофей с американскими дипломатическими номерами, – и до зубов вооруженный эскорт. Эти знаки внимания дали мне понять, что в глазах приглашающих я – довольно важная персона. Хотя я не люблю надолго оставлять Рим одну, из Ла-Марсы я уезжал с легким сердцем. Эта экспедиция будоражила мое любопытство, даже если я догадывался, что творящийся в Ливии хаос подействует на меня угнетающе и я наверняка не узнаю страну, в которой тридцать лет назад работал вместе с итальянскими коллегами на раскопках Лептис-Магны.

Наши времянки располагались в непосредственной близости от храма Геркулеса, между Старым форумом и морем. О лучшем и мечтать было нельзя. Я приходил на площадку как можно раньше, пока не налетели мухи, одновременно с полицейскими, которые весь день не спускали с нас глаз. Мне удалось завязать нечто вроде приятельских отношений с самым молодым из них, туповатым парнем по имени Муса, который, впрочем, был не глупее и не умнее своих товарищей. За пару долларов он привозил нам из Триполи, куда возвращался по вечерам, продукты и всякие мелочи вроде мыла и бритвенных лезвий, а также вино и – если повезет – виски, которое втридорога покупал у секретаря египетского посольства.

Мы редко покидали Лептис, разве что вечером в пятницу, и всегда – в сопровождении своих ангелов-хранителей. Посол Франции, сын рабочего-анархиста и арабист, любил без протокола собирать у себя небольшой кружок друзей, в который в числе прочих входила французская журналистка Жаннет (знаменитая любовница Каддафи; блондинка с хрипловатым голосом в зеленом мини-платье). Мы ужинали у него в саду, а на следующее утро возвращались к себе в лагерь.

Мы раскинули свой бивуак в устье вади Лебда, как можно ближе к морю, чье дыхание хоть чуть-чуть спасало нас от зноя. Мы проводили долгие часы, болтая о том о сем и попивая ледяное розовое вино. Иллюзорная безмятежность людей, верящих в свою причастность к вечности… У меня от этих вечеров сохранились самые лучшие воспоминания. Мы занимались бесконечной шлифовкой своих навязчивых идей, убеждений и сомнений. Миру, который нас интересовал, – со всеми его сложностями и изменениями, – были неведомы временные границы. Сидя под усыпанным звездами небом, мы легко перескакивали от Септимия Севера к Каддафи и обратно.

Однажды вечером наш итальянский коллега, миланец Энцо, напомнил нам знаменитые слова Наполеона, сказанные поэту де Фонтану: «В мире есть всего две силы: песок и дух. И дух в конце концов всегда одержит победу над песком». Я до сих пор как наяву слышу его низкий, как у Мастроянни, ироничный голос, говоривший с обворожительным акцентом.

Лептис-Магна стоял в окружении оливковых рощ, и от него лучами расходились дороги, ведущие в Александрию, Томбукту и Тинжис (будущий Танжер). Над городом словно расстилалась горделивая тень Рима, протянувшего свои щупальца аж до африканских песков. В Лептис-Магне вихрь времени сокрушил один за другим все троны и победил как песок, так и дух. Из города, жизнь в котором бурлила лавой, ушли любовь, желания, боги… Он онемел.

Мы в каждом своем разговоре возвращались к этой загадке. Почему так случилось? Последние следы организованного человеческого присутствия в этом месте относились к временам арабского завоевания: город защищал византийский гарнизон – горстка воинов, человек сорок. Мы часто задавались вопросом: что сталось с этими хранителями рубежей? Может, в столице о них просто забыли? И что с ними сделали захватчики? Перерезали им глотки и бросили истекать кровью на пляже или попытались обратить в свою веру? После них по улицам Лептиса уже почти никто не ходил, вплоть до прибытия итальянских археологов накануне войны 1914 года.