Чтение онлайн

Я выудил из пакета шоколадку и отдал ее девочке.

– Это мне, да?

– Тебе, Оксан.

– Вся? – Изумилась она.

– Да, – у меня вдруг задрожал подбородок, и я поспешил закурить.

– Спасибо, дядя. Я пойду, ладно? – Спросила Оксана, не двигаясь с места.

Она смотрела на меня так внимательно, будто хотела запомнить на всю жизнь. В ее взгляде было столько благодарности, что я, не выдержав, отвернулся.

– Дядя, а как вас зовут?

– Миша.

– Спасибо, дядя Миша.

Оксана скрылась в комнате. Как раз к этому времени Люсьен справилась с пробкой и наполнила две эмалированных кружки, одну – темно-зеленую, другую – бежевую, с наивной ромашкой на боку.

– Зря, – сказала она. – Звереныша баловать нельзя. Где я ей потом шоколада напасусь?

– Сука ты, Людмила. Она же тебе сестра. Сколько ей сейчас?

– Года четыре, кажется. Ну, давай.

Мы выпили и по очереди закусили длинным вялым огурцом. Водка отдавала древесиной, небось, и правда, братья-поляки сработали. Или посуда Люсьен так пропиталась дешевым пойлом, что вонь сивухи стала ее физическим свойством.

Люсьен налила по второй, слегка сократив мою долю, и существенно увеличив свою. Говорить было не о чем. Любые воспоминания неизбежно привели бы нас к той теме, которой ни мне, ни ей касаться не хотелось. Я собрался рассказать анекдот, но Люсьен настолько вдохновенно смотрела в свою кружку, что я передумал.

– Давай, – кивнула она и утрамбовала сто пятьдесят грамм в один глоток.

На кухню незаметно вошла Оксана и остановилась у стола.

– Чего тебе? – Утробно спросила Люсьен, прочищая севшее горло.

– Это вам, – улыбаясь, сказала сестренка и положила перед нами по кусочку шоколадки.

– Ну все, иди спать. Здесь взрослые, не мешайся!

Оксана помахала мне ручкой и отправилась в комнату.

– Спокойной ночи, – пожелал я ей вслед.

– А как это? – Спросила она.

Я выразительно глянул на Люсьен, но та была занята бутылкой.

– Чтобы ты спала крепко-крепко, и чтобы тебе приснилась какая-нибудь сказка.

– Сказка у меня уже есть, – пролепетала Оксана. – Она вкусная.

– Так ты умеешь читать? Вот, молодец!

– Слушай ее больше. Давай, – Люсьен вновь подняла бокал, и я поразился точности ее движений. Судя по всему, пол-литра для нее были только разминкой.

– Ты тут продолжай, а я пойду лягу. Где у тебя примоститься можно?

– Пить не будешь, что ли? Странный! Там кровать стоит, увидишь. Погоди, я скоро приду.

– Угу, – промычал я, надеясь, что она отрубится прямо за столом.

Уже сквозь сон я услышал, как на кухне хлопнуло шампанское – до утра Люсьен не дотерпела, и это значительно повышало мои шансы провести ночь спокойно. Если б я мог представить масштабы ее падения, то предпочел бы переночевать в каком-нибудь теплом подъезде.

Под утро врезали нежданные заморозки, и лужи покрылись прозрачной корочкой, визгливо лопавшейся под ногами. Солнце, в сентябре еще сильное, успело вылезти из-за ближайших крыш, но дыхание все равно превращалось в белый, с голубым отливом, дым.

Для такого климата моя одежда не годилась, и, стоя у телефона-автомата, я приплясывал как дрессированный мишка. Если б Люсьен не проснулась так рано или, проснувшись, отвалила бы куда-нибудь по своим пьянчужным делам, то я мог бы позвонить и от нее. Но она, как на зло, встала ни свет ни заря. Охая и рыгая, Люсьен тощим привидением шаталась по квартире в надежде, что я сбегаю за пивом. Ха!

Я милостиво оставил ей двадцатку – с условием, что она купит чего-нибудь и для сестренки. Люсьен поклялась здоровьем матери.

Запись, сделанная мною в клетчатой тетради, мало чем отличалась от предыдущих. Я видел себя лежащим на холодном столе из нержавейки. Обзор загораживал огромный бледный живот, вздувшийся, как у утопленника. Я помнил боль и желание вырваться из кожаных ремней, а потом – мозолистые пятки, показавшиеся из моего нутра. Я рожал какого-то здорового мужика, он лез вперед ногами и при этом неистово сопротивлялся. Когда он вышел весь, мне на лицо накинули сырую тряпку, и разглядеть новорожденного я не смог, но я точно знал, что у меня двойня, и что роды еще не закончились.

Я поставил точку и с трудом подавил желание разорвать тетрадку. Порыв был таким же привычным, как и процедура записи. Я снова сдержался. Однажды мне приснится что-нибудь нормальное, и я закончу сборник кошмаров красивой и светлой историей. Я впишу ее красными чернилами, а потом торжественно придам тетрадь огню.

На этот раз звонок застал меня дома. Я взял трубку после пятого гудка и сонно вякнул:

– Алле.

– Привет, – сказал я.

– Здорово. Кто это?

– Это я, – ответил я, соображая, что по телефону ничего не объяснить.

– Кто «я»? – Спросил я на другом конце провода.

– Я – в смысле ты, – это пояснение запутало меня самого и окончательно превратило разговор в фарс. – Через пятнадцать минут жду тебя у подъезда. Да не бойся, ничего тебе не будет, если не опоздаешь, конечно. До скорой встречи, Мефодий.

Ждать на улице было невозможно, и я зашел в подъезд. Дом дремал. Его жители достойно отметили конец рабочей недели и теперь с наслаждением предавались субботней неге, поэтому, когда сверху начал спускаться лифт, я был уверен, что это он.

Двери раскрылись, и на площадку вышел сутулый, небритый мужчина в мятых брюках. Во рту у него торчала наполовину истлевшая сигарета, та самая, которую я неизменно выкуриваю натощак. Мужчина поднял голову и замер. Да, это был я.

Человек, стоявший напротив, был совсем не тот, кого я привык видеть в зеркале: заспанные, красноватые глаза, блуждающий взор, по-обезьяньи опущенные уголки губ. Намятые за ночь вихры торчали в разные стороны и напоминали прическу Люсьен. Определенно, они с Люсей были похожи – неопрятностью одежды, припухлостью лица и какой-то хронической неумытостью.

Миша издал нечленораздельный звук и что-то изобразил рукой, но смысл жеста остался неясен. Конечно, он меня узнал, как не узнать самого себя? Двадцать пять и тридцать – это почти одно и то же.

Потрясение – самое невыразительное слово, которым можно описать то, что было написано на его физиономии. Она побледнела до прозрачности, казалось, его сердце перестало биться, и вся кровь оттекла к ногам. В его взгляде смешались ужас и ожидание.

Речь, которую я составил по дороге от Люси, выветрилась из памяти как утренний сон.