Чтение онлайн

Пальцы у молдаванки были короткие, но цепкие. Она ловко загребла ими сразу три яблока и бросила на весы. Стрелка еще раскачивалась в районе отметки «400», а торговка уже сипло объявила:

– Пять.

– Почем ваши фрукты? Десять рублей, или я ослышался?

– Десять, – подтвердила та, нагло прищурившись. Мол, неужели за рубль торговаться станешь?

Стану, ответил я взглядом. Только не за рубль, а за принцип. За свое священное право не быть обманутым.

– Четыре, – сказала молдаванка и неожиданно добавила. – Извините, ошиблась. Холодно очень.

Десять минут до дома. Или пять, если бегом.

Бежать было еще противней: мокрая рубашка облепила тело, обувь скользила, сумка с едой болталась и била по колену. Эх, сейчас бы Куцапова с его «ЗИЛом». Или с «БМВ» – это без разницы.

Я споткнулся о трещину в асфальте, и пакет лопнул. Собирая раскатившиеся яблоки, я вдруг вспомнил то, о чем следовало подумать еще полтора часа назад, когда меня выкинули из дыры в районе Измайлово.

Нет, это ерунда, нужно будет почитать газеты, посмотреть телевизор, иначе ничего не поймешь. И все же я продолжал всматриваться в здания, в прохожих, в проезжающие машины, будто сам себя пытался в чем-то убедить.

Вроде бы все нормально. Тот же башенный кран с раскуроченным мотором, маячащий здесь уже второй месяц. Рабочие в брезентовых куртках копошатся у металлического каркаса – это любимый племянник Гамлета под мохнатым дядюшкиным крылом налаживает свое собственное дело. Даже инспектор гибели, покуривающий у перекрестка, напоминает кого-то знакомого. Все именно так, как было раньше.

Вот и мой дом. Там, на седьмом этаже, меня ожидает милый уголок, обжитая берлога, вонючая халупа, доставшаяся мне после развода с Аленой. Вбегая в подъезд, я еще раз взглянул на пустырь. Все на своем месте: сгоревшая будка, неряшливый штабель бетонных плит и пяток свай, торчащих из заполненного водой котлована.

Как только я вышел из лифта, на площадке приоткрылась соседняя дверь.

– Мишенька, это ты? Слышу – лифт едет, дай, думаю, посмотрю, уж не Миша ли…

– Да, Лидия Ивановна?

– Миша, я тут позавчера почту смотрела, так представляешь, мне по ошибке опустили письмо с твоим адресом. Уж не знаю, как можно перепутать «88» и «89», совсем они, что ли, неграмотные? Вот раньше…

– Спасибо, Лидия Ивановна. Письмо у вас?

– Да, да.

Она погрузила руку в складки халата и протянула мне конверт.

– Я, конечно, не читала, как можно читать чужие письма? Даже не трогала, и мысли такой не возникало, а то ведь знаешь, как некоторые…

– Благодарю вас, – мокрая одежда к беседе не располагала, и я поспешил укрыться в своей квартире.

Цепляясь локтями за все, что только можно, я разделся прямо в прихожей и босиком прошлепал на кухню. Усевшись на шаткую табуретку, я внимательно прочитал свой адрес, затем надорвал конверт и достал из него потрепанную обертку от шоколадки «Сказка». На обратной стороне красивым вензелястым почерком было написано: «СОГЛАШАЙСЯ».

Ты сказала мне – соглашайся. Ты немножко опоздала, всего на пару дней, но это не имеет значения. Сколько тебе сейчас? Восемь или девять? И все это время ты хранила какую-то несчастную бумажку? И заранее догадывалась, кого встретишь, вернувшись на двадцать лет назад?

Я ощупал повязку и, найдя конец, принялся ее разматывать. Дойдя до последнего слоя, спекшегося в бурый панцирь, я приготовился к боли. Живот ничего не чувствовал, и, срывая заскорузлый бинт, я молился только о том, чтобы под ним не оказалось зловонной язвы. Дырокол выскользнул и громко ударился о пол. Я нагнулся, чтобы его поднять, и повязка вдруг слетела сама.

Кожа была чистой. Куда она могла подеваться – стреляная, колотая, черт знает еще какая рана, после которой на нормальном животе остается целая композиция из маленьких и больших рубцов? Я пригляделся внимательнее. Нет, шрама не было.

Я бережно положил машинку на стол, и тут мне на глаза опять попалась шоколадная обертка. Снова прочитал: «соглашайся». Кто же ее послал – самостоятельная девушка Ксения, способная выбить плечевой сустав здоровому мужику? Выкроила пять минут между вербовкой и перестрелкой, чтобы заскочить на почту и отправить письмо старому знакомому? Или это развлекается моя современница, девятилетняя Оксана? Прячась от пьющей тетки, беспокоит своими записками далекого «дядю Мишу»?

Я прошел в комнату и, покопавшись на полке, достал «Исповедь Президента» в аллергенной обложке оранжевого цвета. В середине книги сиротливо жались друг к другу две стодолларовые бумажки. На черный день. Двести долларов да сто пятьдесят рублей, завалявшихся в кармане куртки, – это все, чем я располагал.

Часы показывали без чего-то три. Я еще успею. Сегодня я успею все.

Букет был шикарным и дорогим, как донорская почка. В активе на сотню меньше, зато в руках – семь пурпурных, с розовыми прожилками, гвоздик, таких больших и бодрых, что их хотелось надкусить.

У меня оставалось на шампанское, однако я решил воздержаться. Не из жадности, а потому, что не знал, как на это посмотрит Людмила. Бутылку заменила маленькая коробка конфет, наверняка чистая соя, но тут уж выбирать не приходилось – все мои накопления вылетели в трубу. Я поймал такси, но услышав цену, лишь улыбнулся.

У Люси пахло чем-то вкусным, и еще до того, как ее увидеть, я уже знал: здесь живут счастливые люди.

Людмила сияла радостным ожиданием. Неужели?.. Нет, конечно. Спустя мгновение ее взгляд уже не выражал ничего, кроме растерянности. Люся ждала не меня.

– Ты? – Сказала она самое банальное и бессмысленное.

– Здравствуй, – ответил я, неожиданно для себя сознавая, что не могу смотреть ей в глаза. – Можно я зайду? Я на минутку.

– Проходи.

В квартире было уютно: старенький линолеум вымыт до блеска, дыра перед самой дверью заботливо подклеена. На стенах вместо засаленной бахромы – новые обои. И три пустые тарелки на столе.

– Ой, вот, – спохватившись, я вручил Люсе цветы и, чуть погодя, конфеты.

Оставшийся в руке полиэтиленовый пакет я положил на пол. Это – потом.

– А пузырь? – Спросила она требовательно.

Меня охватила досада. Значит, все-таки… Я осмелился посмотреть ей в лицо, и увидел в нем горькую усмешку.

– Да, Люся. Ты имеешь право меня ненавидеть, – ноги задрожали, и мне пришлось прислониться к стене. – Я чего, собственно, приперся… Чтобы сказать, что до меня дошло. Только теперь.

– Длинная у тебя шея, – заметила она без всякого выражения. – А что же раньше? Боялся испачкаться?

Я промолчал. Пусть. Пусть говорит, если от этого ей становится легче.