Чтение онлайн

В самый разгар этой схватки во Франции восторжествовало христианство, проповедуемое женщинами[257] и провозгласившее божественную природу женщины, которая под именем Богоматери заняла в бретонских, вандейских и арденнских лесах то место, что занимали прежде идолы, обитавшие в дуплах древних друидических дубов.

Религия Христа, являющаяся прежде всего сводом законов нравственных и политических, наделяла душой все живые существа, провозглашала их равенство перед Богом[258] и тем самым укрепляла рыцарские принципы северных племен, – впрочем, названные обстоятельства уравновешивались другими: церковь почитала наследником Христа верховного первосвященника, пребывающего в Риме, она ввела в употребление латинский язык, сделавшийся общим языком всей Европы; наконец, монахи, писцы и судейские способствовали повсеместному триумфу кодекса законов, найденного неким солдатом при разграблении Амальфи[259].

Следственно, два принципа, один из которых оставлял женщину на положении рабыни, а другой возводил ее в звание госпожи, продолжали свое противоборство, причем каждый ковал себе новое оружие[260].

Салический закон, это заблуждение, ставшее правом, провозгласил гражданское и политическое рабство женщины, но не отнял у нее власти нравственной, ибо охватившее Европу увлечение рыцарством оказало поддержку нравам в их борьбе против законов[261].

Таковы причудливые корни нашего национального характера и нашего законодательства; ведь начиная с тех давних эпох, когда философический взгляд на историю еще не пробудился и не утвердился в обществе, Францию столько раз сотрясали общественные катаклизмы, ее столько раз взнуздывали феодализм, крестовые походы, Реформация, борьба королевской власти с аристократией, деспоты и церковники, что женская доля неизменно оставалась во власти прежних странных противоречий. Кому было дело до женщин, до их политического воспитания и супружеских прав в те годы, когда феодалы оспаривали право на престол у королей, когда Реформация грозила отнять его у тех и у других, а народ пребывал в небрежении, забытый и священством, и империей? По выражению госпожи Неккер, женщины играли в периоды всех этих великих потрясений роль пуха, насыпанного в ящики с фарфоровой посудой: никто не придает ему ни малейшего значения, но без него вся посуда разбилась бы вдребезги[262].

В ту пору замужние француженки были подобны закрепощенным королевам, рабыням, которые разом и наслаждаются волей, и страдают в узилище. Противоречия, вызванные борьбою этих двух принципов, постоянно проявлялись в общественном устройстве и порождали в нем тысячи странностей. Физическая природа женщины оставалась так мало известной, что недуги слабого пола слыли плодами чудес, колдовства или злоумышления[263]. Существа, которых закон объявлял блудными дочерями и требовал взять в опеку, в обыденной жизни почитались как богини. Подобно императорским вольноотпущенникам, они одним мановением ресниц раздавали престолы, решали исход сражений, дарили или отнимали состояния, устраивали государственные перевороты, вдохновляли на кровавые преступления и на подвиги добродетели – и при этом не владели ничем, включая право распоряжаться собственной судьбой. Они были разом и счастливы, и несчастны. Черпая силу в своих слабостях и инстинктах, они устремились за пределы той сферы, какую отвели им законы; всегда готовые сотворить зло, но вовсе не способные творить добро; добродетельные из нужды – в чем мало чести – и порочные без меры, обвиняемые в невежестве, но отлученные от образования, они не умели быть толком ни матерями, ни супругами. Посвящая все время страстям, лелея их в своей груди, они предавались франкскому кокетству, но при этом были обязаны, подобно древним римлянкам, проводить жизнь в стенах замков, воспитывая будущих воинов. Поскольку в законодательстве уживались разные системы, всякая француженка могла следовать собственной склонности, и Марьон Делорм соседствовали с Корнелиями, добродетели – с пороками[264]. Репутация женщин была столь же неопределенна, сколь и повелевавшие ими законы: кто-то смотрел на женщину как на существо промежуточное между человеком и животным, как на злую тварь, которую надобно по рукам и ногам связывать законами и которая создана природой лишь для утех противоположного пола; кто-то видел в ней падшего ангела, источник счастья и любви, единственное создание, которое отвечает чувствам мужчины и которому мужчины обязаны поклоняться, чтобы утешить в жестоких бедствиях. Если единства не было в политических установлениях, откуда было ему взяться в нравах?

Итак, женщина стала тем, чем сделали ее обстоятельства и мужчины, а не тем, чем должны были сделать ее климат и установления: отцы, пользуясь унаследованной от римлян властью над дочерями, торговали ими и выдавали их замуж насильно; когда же муж-деспот запирал жену на замок, она прибегала к единственному доступному ей способу отомстить… И если во время общественных потрясений женщины оставались добродетельны, то стоило мужчинам прекратить братоубийственные войны и посвятить себя жизни мирной, как их жены пускались во все тяжкие. Всякий образованный читатель может сам дополнить эту картину; нас интересуют уроки истории, а не ее поэзия.

Революция была слишком поглощена разрушением и созиданием, имела слишком много противников, а быть может, ушла слишком недалеко от прискорбных времен Регентства и Людовика XV, чтобы обратить внимание на место женщины в обществе[265].

Замечательные люди, воздвигнувшие бессмертное здание нашего законодательства, принадлежали почти все без исключения к старой школе, исполненной почтения к римскому праву; вдобавок они не создавали установлений политических. Сыновья революции, они вслед за ней сочли, что закон о разводе, снабженный разумными ограничениями, и наделение совершеннолетних детей правом сочетаться браком без согласия родителей суть изменения вполне достаточные. Сравнительно с прежним порядком вещей новые установления в самом деле показались гигантским шагом вперед.

Сегодня мудрым законодателям предстоит дать оценку двум принципам супружеской жизни, ослабленным ходом истории и победами просвещения. Прошлое содержит уроки, которые должны принести плоды в будущем. Неужели мы пропустим мимо ушей его красноречивые увещевания?

Установления Востока нуждались в евнухах и сералях; смешанные нравы Франции умножали число куртизанок и подтачивали изнутри наши браки; прибегнув к выражению одного нашего современника, скажу, что Восток приносит в жертву отцовству мужчин и правосудие, Франция – женщин и целомудрие[266]. Ни на Востоке, ни во Франции общественные установления не достигают той цели, к какой им следовало бы стремиться, а именно не даруют человечеству счастья. Владелец гарема не больше уверен в любви своих жен, чем французский муж – в законнорожденности своих детей: брак себя не оправдывает. Довольно приносить жертвы этому установлению, настала пора привести наши нравы и законы в соответствие с нашим климатом, дабы общественный порядок упрочивал наше счастье.

Конституционное правление, плод удачного смешения двух крайних политических систем – деспотизма и демократии, – по всей видимости, указывает на необходимость совмещать сходным образом два принципа супружеской жизни, которые во Франции вплоть до сего дня боролись меж собой. Свобода, которой мы дерзнули потребовать для юных дев, избавит нас от множества бед, на источник которых мы указали, исчисляя все несообразности, порождаемые девичьим затворничеством. Возвратим юности страсти, кокетство, любовь с ее страхами и прелестями, ту пленительную свиту, что сопутствовала ей во времена франков. На заре жизни ни одна ошибка не бывает непоправимой и всякое испытание идет на пользу будущему браку: любовь куда прочнее, когда она зиждется на доверии, когда она избавлена от ненависти и когда влюбленным есть с чем ее сравнить.

Подобное изменение наших нравов неминуемо излечит общество от той постыдной язвы, какую представляют собой публичные женщины. Юноше, вступающему в жизнь, простодушному и робкому, встреча с великой, неподдельной страстью пойдет только на пользу. В эту пору душа радуется любому усилию; ей потребно действие, борьба – пусть даже борьба с самой собой. Это наблюдение, в истинности которого случалось убедиться каждому, указывает законодателям дорогу к покою и счастью. Вдобавок сегодня науки переживают такой небывалый расцвет, что страсть и ученье способны поглотить нерастраченные силы даже самого неистового из грядущих Мирабо[267]. Разве мало юношей спас от разврата упорный труд вкупе с необходимостью преодолевать преграды, которые ставит перед каждым первая, чистая любовь? В самом деле, какая девушка не горит желанием продлить пленительное детство чувств, не гордится тем, что на нее обращают внимание, не выставляет против юных желаний поклонника, столь же неопытного, сколь и она сама, пьянящий испуг, робкое целомудрие и невинные сделки с собственным сердцем? Итак, франкская галантность и ее наслаждения сделаются роскошным оперением юности, а это, в свой черед, породит те взаимоотношения душ, умов, характеров, привычек, темпераментов, состояний, на коих зиждется счастливое равновесие – залог супружеского счастья. Система эта покоилась бы на более широких и прочных основаниях, если бы по здравом размышлении было решено лишать девушек права наследования или, как это делается в Соединенных Штатах, выдавать замуж без приданого, дабы женихи искали залоги своего счастья лишь в добродетелях, характере и талантах своих избранниц.

Если в девичестве представительницы прекрасного пола насладятся свободой, тогда, выйдя замуж, они беспрепятственно покорятся римской системе. Посвятив себя исключительно воспитанию детей, что является первейшей из обязанностей матери; ежеминутно, ежечасно созидая и поддерживая семейное счастье, столь восхитительно описанное в четвертой книге «Новой Элоизы», они уподобятся древним римлянкам, сделаются олицетворением Провидения, невидимого, но вездесущего. Тогда-то и придется ужесточить самым решительным образом законы против неверных жен. Законы эти будут грозить изменнице не столько телесными наказаниями и ограничениями ее прав, сколько позором. Некогда во Франции женщин, подозреваемых в колдовстве, возили по городу верхом на осле, и не одной невинной жертве случилось в результате умереть от стыда. На этой женской чувствительности и будет основываться грядущее брачное законодательство. Милетские девушки предпочитали замужеству смерть; сенат постановил таскать обнаженные тела этих самоубийц по городу на рогожке, и невинные девы смирились с жизнью[268].

Итак, женщин и брак станут уважать во Франции лишь после того, как мы внесем коренные изменения в наши нравы. Эта глубокая мысль одушевляет два прекраснейших создания бессмертного гения. «Эмиль» и «Новая Элоиза» суть не что иное, как два красноречивых выступления в пользу этой системы. Голос Руссо будет звучать в веках, ибо он отгадал истинные движители законов и нравов грядущих столетий. Жан-Жак оказал добродетели неоценимую услугу уже тем, что позволил младенцам прильнуть к материнской груди, однако век его был слишком развращен, чтобы усвоить величественные уроки, содержавшиеся в двух названных выше поэмах[269]; справедливость, впрочем, велит добавить, что поэт в них победил философа и что, сохранив в сердце замужней Юлии ростки первой любви, Руссо пленился поэтической ситуацией куда более трогательной, чем та истина, которую он хотел запечатлеть, но куда менее полезной[270].

Правда, если брак во Франции останется гигантским контрактом, который негласно подписывают все мужчины, дабы сообщить больше остроты страстям, больше интереса и таинственности любви, больше пикантности женщинам, если женщина во Франции по-прежнему будет не более чем украшением гостиной, куклой для демонстрации мод, вешалкой для платьев, если она не сделается существом, чьи поступки влияют на политику страны, на преуспеяние и славу отечества, а попечения ничуть не уступают в полезности деяниям мужчин… тогда, признаюсь, вся моя теория, все мои пространные рассуждения окажутся никуда не годны.